Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— Я тоже ненормальная.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Поэтому мы и подходим друг другу.

Она подошла к нему.

Взяла его за руку.

— Спасибо за сад, — сказала она. — И за фиалки. Я… я не заслужила.

— Ты заслужила, — сказал он. — Всё. И даже больше.

Она прижалась щекой к его плечу.

Он обнял её — осторожно, нежно, как хрупкую вещь.

— Не умирай, — сказала она.

— Постараюсь, — ответил он.

— Не умирай, потому что я… я…

— Что? — спросил он.

Она молчала.

Долго.

Так долго, что звёзды в стеклянном потолке успели сдвинуться на ладонь к западу.

— Я почти перестала тебя ненавидеть, — сказала она наконец. — И это пугает меня больше, чем проклятие.

Он прижал её крепче.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже боюсь.

Они стояли так — в зимнем саду, среди южных цветов и северных звёзд — и держались за руки.

А фиалки пахли горько и сладко, как надежда, как прощение, как что-то, что начинается только сегодня.

Глава 14

План созрел у неё на рассвете, когда фиалки в зимнем саду уже закрыли свои лепестки на ночь, а звёзды в стеклянном потолке начинали бледнеть перед наступающим утром.

Азалия лежала на кровати, смотрела в потолок и думала.

Она перестала ненавидеть Николаса. Почти. Совсем. До такой степени, что это пугало её больше, чем любое проклятие. Ненависть была её броней, её мечом, её способом выживать в мире, где женщины были пешками в чужих играх. Без ненависти она была просто женщиной. Уязвимой. Человечной. Способной на чувства, которых она так боялась.

Но если она не может ненавидеть — может быть, она может использовать то, что осталось?

Не любовь. Пока нет.

Но и не ненависть.

Что-то среднее. Игра. Стратегия. Шахматная партия, где фигуры — чувства, а ставка — жизнь.

Она решила: она заставит Николаса полюбить её.

Не так, как он любил уже — безнадёжно, безусловно, почти по-дурацки. Нет. Она заставит его полюбить её так сильно, чтобы он сам захотел разорвать помолвку с проклятием. Чтобы он сам пришёл к ней и сказал: «Я не могу больше. Уходи. Спасайся. Я умру один, но ты будешь жить».

Это была не месть. И не жестокость.

Это был единственный способ, который она видела.

Если она не может его убить — пусть он убьёт в себе надежду. Пусть отпустит её. Добровольно. С любовью. С болью. Но — отпустит.

Азалия села на кровати.

— Я сделаю это, — сказала она вслух. Голос её дрожал, но она заставила его звучать твёрдо. — Я заставлю его захотеть моей свободы больше, чем своей жизни.

Она встала, подошла к зеркалу.

В отражении смотрела женщина с красными от бессонницы глазами, с распущенными волосами, в мятой ночной сорочке. Не та Азалия, которая приехала в этот замок полгода назад — злая, гордая, готовая на всё. Другая. Сломленная. Или, наоборот, более живая?

— Ты справишься, — сказала она себе. — Ты — дочь Файервида. Твоя прабабка сожгла армию. Ты сможешь заставить одного проклятого графа разбить себе сердце.

Она почти поверила.

Первое утро новой игры началось с того, что Азалия спустилась к завтраку раньше обычного.

Она надела платье, которое Николас любил больше всего — тёмно-синее, с серебряной вышивкой, открывающее плечи. Волосы заплела в косу и украсила лентой — новой, алой, которую купила у странствующего торговца на прошлой неделе. Лента пахла лавандой — это был её секрет, маленькое оружие, о котором он не знал.

Николас уже сидел за столом — пил кофе, читал утренние донесения. При её появлении поднял голову.

— Ты рано, — сказал он.

— Хорошо выспалась, — ответила она. — И решила не тратить день на сон.

Она села напротив — не на своё обычное место через два стула от него, а прямо напротив. Так, чтобы их разделял только край стола. Так, чтобы она могла видеть его глаза.

— Ты выглядишь иначе, — заметил он.

— Умылась свежей водой, — пожала она плечами. — Элли сказала, что это полезно для цвета лица.

— Не поэтому.

— А почему? — она наклонила голову, улыбнулась — той самой улыбкой, которую тренировала перед зеркалом полчаса. Не широкой, не фальшивой. Тёплой. Почти нежной.

Николас замер.

Чашка с кофе застыла в дюйме от его губ.

— Ты улыбаешься, — сказал он.

— Я всегда улыбаюсь.

— Нет, — покачал он головой. — Ты усмехаешься. Или злишься. Или дразнишь. Но так… так ты не улыбалась никогда.

— Может быть, сегодня хороший день, — сказала она. — Может быть, я просто в настроении.

Он смотрел на неё долгим, пристальным взглядом. Азалия выдержала его — не отвела глаз, не покраснела, не опустила голову. Она улыбалась и смотрела прямо в его синие, усталые, вечно ищущие что-то глаза.

— Ты что-то задумала, — сказал он.

— Всегда, — ответила она. — Это моё единственное развлечение в этом замке.

Она взяла со стола кусочек хлеба, намазала маслом, положила сверху тонкий ломтик сыра. Протянула ему.

— Поешь, — сказала она. — Ты слишком бледный.

Николас посмотрел на хлеб, потом на неё.

— Ты никогда не кормила меня раньше.

— Сегодня первый день, — улыбнулась она. — Привыкай.

Он взял хлеб. Съел. Не сводя с неё глаз.

И Азалия поняла: первая партия сыграна. Пешка двинулась. Игра началась.

День прошёл в странной, непривычной суете.

Азалия не заперлась в своей комнате, как обычно. Она бродила по замку — заходила на кухню (повар был поражён до глубины души), в оружейную (капитан стражи едва не выронил меч), в библиотеку (там она провела часа два, перебирая старые фолианты, хотя ничего не читала — просто ждала). Всюду, где она появлялась, слуги замирали, шептались, провожали её взглядами.

Она искала Николаса.

Не настойчиво, не демонстративно. Просто — оказывалась там, где он был. Входила, когда он разговаривал с управляющим, стояла у окна, пока он подписывал бумаги, улыбалась, когда он поднимал глаза.

— Тебе не скучно? — спросил он после третьего такого визита.

— Невыносимо, — призналась она. — Но быть скучающей женой лучше, чем быть запертой в четырёх стенах.

— Я не запираю тебя.

— Я запираю себя сама, — сказала она. — Из вредности. Но сегодня вредность кончилась.

Она подошла к его столу, села на край — не в кресло для посетителей, а прямо на край его рабочего стола, среди бумаг и чернильниц.

— Ты работаешь слишком много, — сказала она.

— Много дел.

— Может быть, тебе нужен помощник?

— У меня есть помощники, — ответил он. — Трое. Они справляются.

— А я?

Он поднял бровь.

— Что — ты?

— Могу ли я быть твоим помощником?

Он смотрел на неё так, будто она предложила ему выйти нагишом на