Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Не кричал.

Просто стоял.

И смотрел.

Как смотрит человек, который потерял всё — но не хочет показывать боли.

Как смотрит тот, кто привык проигрывать.

Я стояла у ворот, сжимая в руке ленту, и чувствовала, как свобода утекает сквозь пальцы — как вода, как песок, как жизнь, которую он отдал мне в подземелье.

Я не могла уйти.

Не потому, что не хотела.

А потому, что не могла.

Тело не слушалось. Ноги приросли к земле. Сердце билось где-то в горле.

— Ты идиот, — прошептала я.

Развернулась.

И пошла обратно.

Он встретил меня у ворот.

Сошел с башни — быстро, почти бегом — и стоял в десяти шагах, глядя на меня.

— Ты вернулась, — сказал он.

— Вернулась, — ответила я.

— Почему?

— Я вернулась, чтобы уничтожить тебя лично, — сказала я. — Не для побега.

Он смотрел на меня.

В его глазах не было пустоты. Не было боли. Было что-то другое — свет.

— Уничтожай, — сказал он. — Я не против.

— Ты идиот, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он.

Мы стояли друг напротив друга — у серых ворот под серым небом, среди серых камней и чёрного леса.

И в этот момент я поняла.

Я не хотела его уничтожать.

Я хотела его спасти.

Даже если это стоило мне свободы.

Даже если это стоило мне жизни.

— Идём в замок, — сказала я. — Холодно.

— Идём, — сказал он.

Он протянул руку.

Я взяла её.

И мы пошли вместе — по серым камням, под серым небом, в серый замок, который больше не казался мне тюрьмой.

Он казался домом.

Странным.

Страшным.

Проклятым.

Но домом.

Глава 13

Она проснулась с мыслью, что сегодня ничего не случится.

Это была хорошая мысль — успокаивающая, как тёплое молоко перед сном, как материнская рука на лбу, когда болеешь. Последние недели в замке Бейвуд были похожи на американские горки — тени, кровь, побеги, возвращения, признания, от которых хотелось то ли плакать, то ли биться головой о стену. Сегодня, думала Азалия, будет тихо. Она выпьет чай, почитает книгу, поспорит с Николасом о погоде (он скажет, что дождь — это хорошо, потому что волки не выходят под дождём; она скажет, что дождь — это мерзость, потому что от него сырость в костях; они не согласятся друг с другом и разойдутся по своим углам до ужина). Хороший, спокойный, предсказуемый день.

Она ошиблась.

Всё началось с того, что Элли, подавая завтрак, странно улыбалась. Не той испуганной, подобострастной улыбкой, которую служанки обычно надевали в присутствии господ, а настоящей — широкой, почти счастливой. Она порхала по комнате, поправляла шторы, взбивала подушки, наливала чай, и всё это с таким видом, будто сегодня был первый день весны, хотя за окном моросил привычный северный дождь.

— Ты сегодня слишком весёлая, — заметила Азалия, прихлёбывая чай. — Что случилось? Тебе повысили жалование? Или ты влюбилась?

Элли покраснела до корней волос.

— Ничего такого, ваша милость. Просто… сегодня хороший день.

— День как день, — пожала плечами Азалия. — Серый, холодный, мокрый.

— Для кого как, — загадочно ответила Элли и выскользнула за дверь, оставив графиню в полном недоумении.

Азалия допила чай, надела тёплое платье — шерстяное, серое, почти сливающееся со стенами — и спустилась в большой зал.

Николас уже был там. Сидел на своём обычном месте, пил кофе — чёрный, горький, без сахара — и читал какие-то бумаги. При её появлении он поднял голову, и Азалии показалось, что в его глазах мелькнуло что-то странное. Ожидание? Нервозность? Она не успела понять — он снова опустил взгляд в бумаги.

— Доброе утро, — сказала она, садясь напротив.

— Доброе утро, — ответил он.

— Ты сегодня странный.

— Я всегда странный, — ответил он. — Ты говорила.

— Сегодня страннее обычного.

Он промолчал.

Азалия налила себе кофе — с молоком, с двумя ложками сахара, потому что она не была самоубийцей, чтобы пить эту горечь без подсластителей — и уставилась на мужа.

Что-то было не так.

Он не смотрел на неё. Обычно он смотрел — постоянно, пристально, так, что хотелось спрятаться за штору. А сегодня — нет. Он смотрел в окно, в бумаги, в свою чашку, куда угодно, только не на неё.

— Николас, — позвала она.

— Да?

— Что ты скрываешь?

Он поднял глаза.

— Ничего.

— Ты врёшь.

— Я не лгу тебе, — сказал он. — Я просто… не говорю всего.

— Это одно и то же.

— Нет, — покачал он головой. — Ложь — это когда говоришь неправду. А я просто молчу о том, что пока не готов сказать.

— И когда ты будешь готов?

— Сегодня вечером, — ответил он. — Если ты, конечно, согласишься прийти.

Азалия хотела спросить, куда прийти, зачем, почему не сейчас, что за тайны, что за игры. Но что-то в его лице — в этом странном, нервозном, почти испуганном выражении — заставило её промолчать.

— Хорошо, — сказала она. — Я приду.

Николас кивнул и снова уткнулся в бумаги.

Азалия допила кофе и ушла в библиотеку, чувствуя, что сегодняшний «спокойный день» превращается во что-то совершенно иное.

День тянулся медленно, как патока в январе.

Азалия пыталась читать — не читалось. Пыталась писать письмо матери — не писалась. Пыталась даже спать — не спалось. Она ходила по комнате, как зверь в клетке, и думала.

Что он задумал?

Подарок? Не похоже на Николаса — он дарил камни со звездами и живые ковры с магией, но не в её день рождения. Он вообще не знал, когда у неё день рождения. Или знал? Она не говорила ему. Или говорила, но она не помнила.

Может быть, это ловушка.

Опять.

Он заманит её в какую-нибудь комнату, закроет дверь и скажет: «Теперь ты должна меня ненавидеть, потому что я не могу больше ждать».

Или: «Я умираю быстрее, чем думал, так что давай, люби меня, пока не поздно».

Или что-нибудь в этом роде.

Николас был мастером неожиданных признаний, которые выбивали почву из-под ног.

Азалия подошла к окну.

Дождь кончился. Небо очистилось — насколько это вообще возможно на севере. Даже солнце выглянуло — тусклое, бледное, но настоящее.

— Сегодня мой день рождения, — сказала она вслух.

Слова повисли в воздухе — тоскливые, ненужные.

Никто не поздравил её. Ни мать (она забыла, конечно, у неё всегда была плохая память на даты), ни сёстры (они были заняты своими жизнями, своими мужьями, своими детьми), ни слуги (они не знали). Только Элли, может быть, догадалась — поэтому так странно улыбалась утром.

— Мне двадцать, — сказала Азалия. — Двадцать лет, а я — жена проклятого