Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— Ненавижу! — прошептала я, но голос мой сорвался.

Я не знала, ненавижу ли его. Или себя. Или проклятие, которое заставляло нас плясать под свою дудку.

Я вбежала в свои покои, захлопнула дверь, заперлась на все засовы и сползла по стене на пол.

Медальон я всё ещё сжимала в руке.

Он был тёплым.

Живым.

Как его сердце.

Как моё, которое колотилось где-то в горле.

Я смотрела на медальон и думала.

Он сказал: если я умру от чужой руки, ненавидя его — проклятие уйдёт. И он будет свободен.

Он сказал: если я полюблю его — проклятие тоже может уйти. Но это не точно — никто не пробовал.

Он сказал: если я не сделаю ни того, ни другого — он умрёт через год, а проклятие перейдёт на мою семью.

У меня не было выбора.

Я должна была либо полюбить его, либо возненавидеть.

Либо стать его спасением — либо его смертью.

Но я не умела ни любить, ни ненавидеть по заказу.

Я могла только чувствовать — то, что чувствовала.

А чувствовала я… пустоту.

Ту самую, что появилась на балу, когда он ушёл, оставив меня одну среди чужих людей, под чужими свечами.

Пустоту, которая заполнялась им.

Его голосом. Его взглядом. Его руками.

Я не хотела этой пустоты.

Я хотела свободы.

Но свобода теперь означала его смерть. Или мою.

Какой жестокий выбор.

Утром я не вышла к завтраку.

Элли принесла еду в комнату — я не притронулась. Она спросила, что случилось — я не ответила. Она сказала, что граф спрашивает о моём здоровье — я велела передать, что жива и здорова, но видеть его не желаю.

Николас не пришёл.

Не постучал. Не позвал. Не прислал записки.

Только лента — моя красная лента, которую я отдала ему в обмен на медальон — лежала на столике у двери.

Я взяла её.

Понюхала.

Она пахла не мной.

Она пахла им — дымом, деревом, чем-то горьким.

Он носил её у сердца всю ночь. И вернул. Потому что понял, что не имеет права на неё. Потому что я — не его. Не сейчас. Может быть, никогда.

Я сжала ленту в кулаке.

— Проклятый граф, — прошептала я.

И заплакала.

В первый раз за долгое время — не от злости, не от страха, не от жалости.

От бессилия.

От того, что не могла выбрать.

Любить или ненавидеть.

Жить или умереть.

Спасти его или погубить.

Я не знала.

Я знала только, что медальон всё ещё лежал на моём столе — тяжёлый, холодный, пульсирующий.

И что я не наложила на него разорительное заклинание.

Потому что разорять было нечего.

Всё уже было разрушено.

До основания.

Вечером я вышла в гостиную.

Николас сидел у камина — в кресле, которое он ненавидел (слишком мягкое, слишком женское), и смотрел на огонь.

Он не обернулся, когда я вошла.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я пришла, — ответила я.

— Чтобы ненавидеть?

— Не знаю. Может быть. Чтобы понять.

Я села напротив.

Между нами был столик — пустой, без чая, без печенья, без ничего.

— Ты сказал, что проклятие убьёт тебя через год, — начала я. — Это точно?

— Врачи говорят — да.

— А маги?

— Маги говорят — может быть, раньше. Если я перестану бороться.

— Ты борешься?

— Каждый день, — сказал он. — Ради тебя.

— Не надо бороться ради меня, — сказала я. — Борись ради себя.

— Я забыл, как это, — ответил он. — Бороться ради себя. Слишком долго я жил для других. Для отца. Для рода. Для проклятия.

— Тогда начни снова, — сказала я. — Прямо сейчас.

Он повернулся ко мне.

В его глазах не было пустоты. Была боль. И надежда.

Странная, неправильная надежда на то, что я — та, кто сломает проклятие. Не ненавистью. Не любовью.

А просто тем, что я есть.

— Ты странная, Азалия, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Ты уже говорил.

Мы сидели так до полуночи.

Говорили о пустяках — о погоде, о лошадях, о том, что Элли боится грозы, а старый камердинер Николаса ворует печенье из буфета.

Не о проклятии. Не о любви. Не о смерти.

Просто разговаривали.

Как обычные муж и жена.

Как люди, у которых есть время.

Даже если его почти не осталось.

Медальон я вернула на место.

Сама.

Положила в шкатулку, закрыла крышку и убрала её на тумбочку — туда, где она стояла раньше.

Николас смотрел на меня.

— Зачем? — спросил он.

— Не нужен он мне, — ответила я. — Холодный металл. Проклятое железо. Только руки пачкает.

— А заклинание?

— Передумала.

— Почему?

— Потому что разорять — это разрушать, — сказала я. — А мне надоело разрушать. Я хочу строить.

— Что?

— Не знаю, — честно ответила я. — Что-то новое. Из руин.

Он встал.

Подошёл ко мне.

— Можно? — спросил он.

— Что?

— Обнять тебя.

Я смотрела на него.

На его седые виски. На его дрожащие руки. На его глаза, которые боялись отказа.

— Обними, — сказала я.

Он обнял меня — осторожно, нежно, как хрупкую вещь, которую боится разбить.

Его руки были тёплыми. Живыми. Настоящими.

Я прижалась щекой к его груди и слушала, как бьётся его сердце.

Слабое. Больное. Обречённое.

Но живое.

— Не умирай, — прошептала я.

— Постараюсь, — ответил он.

Это была не ложь.

Это была надежда.

Самая опасная вещь в этом проклятом мире.

Глава 12

Тени пришли ночью.

Я не спала — в последнее время сон стал моим врагом, как и всё остальное в этом проклятом замке. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и считала трещины. Семнадцать больших, сорок три маленьких. Я знала каждую из них. Могла нарисовать с закрытыми глазами. Могла рассказать историю каждой — как они появились, как росли, как ветшала старую штукатурку под натиском времени и сырости.

За окном выли волки.

Обычно их вой был далёким — от леса, от границы, оттуда, где кончалась власть человека и начиналась власть тьмы. Но сегодня он звучал ближе. Намного ближе. Я села на кровати, прислушалась.

Тишина.

Нет, не тишина. Волки замолчали — все разом, будто кто-то приказал им. Вместо их воя пришло другое — шорох. Тысячи маленьких лапок, скребущих по камню, по дереву, по стеклу. Шелест, похожий на шепот. На молитву. На проклятие.

Я встала.

Подошла к окну.

Внизу, во дворе, было темно — темнее, чем обычно. Луна спряталась за тучи, звёзды погасли. Даже факелы на стенах горели тускло, как будто кто-то высасывал из них