Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

окно. Я смотрела на него. Дождь барабанил по крыше кареты, и этот звук напоминал мне счётчик Гейгера — тиканье времени, которое утекало сквозь пальцы.

Он сказал мне на балу — нет, не сказал, проговорился, — что не представляет моей смерти. Что если я умру, он умрёт сам. Что я — его жизнь.

Я не знала, верить ли этому.

Дневник говорил, что он искренен. Глаза — когда он смотрел на меня — говорили, что он не врёт. Но проклятие — проклятие было старше любых слов. Оно требовало жертвы. Оно ждало. И я не могла забыть об этом ни на минуту, даже когда держала его за руку в темноте, даже когда чувствовала тепло его пальцев на своей ладони.

— Ты молчишь, — сказал он, когда замок Бейвуд показался на горизонте — серый, колючий, как всегда.

— Думаю, — ответила я.

— О чём?

— О том, как долго ещё мы будем притворяться.

Он повернулся ко мне.

— Я не притворяюсь.

— Я знаю, — сказала я. — В этом проблема.

Он хотел что-то ответить, но не успел. Карета остановилась. Слуги распахнули дверцы. Нас встретил холодный ветер, запах мокрого камня и тишина — та самая, бейвудская, которая давила на плечи тоннами серого неба.

Мы вошли в замок.

И я начала готовить свою месть.

Не ту, глупую, с шипами и коврами. Настоящую.

Если Николас не скажет мне правду — я заставлю его говорить. Если он прячет от меня тайны — я вытащу их наружу. Если он боится, что я возненавижу его — что ж, возможно, так и будет. Но я не могу жить в неведении. Не могу каждое утро просыпаться с мыслью: сегодня он умрёт? Или завтра? Или через год?

Я должна была знать.

И план созрел у меня в голове, когда я переступила порог своих покоев.

Фамильный медальон Бейвудов.

Я слышала о нём от Агнес. Старая ключница была болтлива, когда я приносила ей вино и слушала её истории. Медальон хранил в себе частицу проклятия — не всю, но достаточно, чтобы наложить разорительное заклинание. Если мне удастся завладеть им, я смогу нанести удар. Не смертельный — но болезненный. Такой, который заставит Николаса говорить. Такой, который покажет ему, что я не беззащитна.

Медальон хранился в опочивальне Николаса — в шкатулке у изголовья кровати. Агнес видела, как граф кладёт его туда каждый вечер. Старая привычка — проверять, на месте ли реликвия, прежде чем уснуть.

Я ждала три дня.

Три дня я улыбалась Николасу за ужином. Три дня я пила с ним чай, слушала его рассказы о границе, о солдатах, о погоде. Три дня я играла роль хорошей жены — той, которая смирилась, которая принимает, которая надеется.

Он верил.

Я видела это по его глазам — они стали мягче, теплее, почти счастливыми.

Мне было стыдно.

Но я не могла остановиться.

Ночь, которую я выбрала, была тёмной, безлунной, с воющим ветром, который заглушал любые звуки. Я дождалась, пока в замке стихнет — слуги разошлись, стража замерла на постах, даже волки, казалось, уснули.

Я выскользнула из своей комнаты босиком — чтобы не скрипели туфли — и пошла по коридору к покоям Николаса.

Дверь в его спальню была не заперта.

Я толкнула её — медленно, беззвучно — и скользнула внутрь.

Комната была почти пустой. Камин догорал — красные угли отбрасывали слабый, пульсирующий свет, который делал тени на стенах длинными и живыми. Кровать была пуста — Николас ещё не ложился. Он работал в кабинете, я слышала его шаги — тяжёлые, мерные, как маятник.

У меня было время. Но не много.

Я подошла к кровати.

Шкатулка стояла на тумбочке — старая, чёрная, с серебряными узорами. Я открыла её.

Внутри лежало несколько вещей: старая монета, высохший цветок, детская прядь волос — светлых, тонких, почти белых — и медальон.

Он был тяжёлым. Из тёмного металла — того же, что и кольцо на моём пальце. Без камней, без узоров, только гладкая, холодная поверхность, на которой был выгравирован волк — спящий, свернувшийся клубком, с закрытыми глазами.

Я взяла медальон в руки.

Он пульсировал.

Так же, как кольцо. Как гримуар. Как тени на стенах.

Как проклятие.

— Что ты делаешь? — раздался голос за спиной.

Я замерла.

Медальон выпал из моих рук, но я поймала его на лету — не знаю, как. Рефлекс. Или магия. Или просто страх, который обострил все чувства.

Я медленно повернулась.

Николас стоял в дверях.

В одной рубашке, расстёгнутой на груди, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами. Он выглядел уставшим. Больным. Очень человеческим.

Но его глаза — они не были пустыми.

Они смотрели на меня с чем-то, что я не могла прочитать. Боль? Усталость? Разочарование?

— Я спросил: что ты делаешь? — повторил он.

Я сжала медальон в кулаке.

— Краду твой медальон, — сказала я. — Чтобы наложить на него разорительное заклинание. Чтобы заставить тебя говорить правду.

Он молчал.

Я смотрела на него, и моё сердце колотилось где-то в горле, и руки дрожали, и в голове пульсировала одна мысль: сейчас он закричит. Или ударит. Или превратится в то чудовище, которое я так долго в нём искала.

Я готовилась к этому. Я была готова к боли, к унижению, к тому, что маска спадёт и я увижу наконец его истинное лицо.

Николас вздохнул.

Глубоко. Тяжело. Так, как вздыхают перед тем, как принять неизбежное.

— Если тебе так нужен этот холодный металл — бери, — сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Бери медальон, — повторил он. — Он всё равно проклят. Он всё равно не принесёт тебе ничего, кроме боли. Но если ты хочешь — бери.

— Ты… ты не злишься?

— Злюсь, — сказал он. — Но не на тебя. На себя.

— За что?

— За то, что не смог дать тебе то, что ты ищешь. Правду. Или уверенность. Или хотя бы покой.

Он подошёл ближе.

Я сделала шаг назад.

Он остановился.

— Не бойся, — сказал он. — Я не сделаю тебе больно.

— Я не боюсь, — соврала я.

— Врёшь, — он покачал головой. — Ты дрожишь.

Я сжала кулаки.

— Что ты хочешь взамен? — спросила я. — За медальон?

Николас посмотрел на меня долгим, странным взглядом.

— Ленту из твоей косы, — сказал он. — Только верни мне ленту из твоей косы. Она пахнет утрами.

Я не поверила своим ушам.

— Ленту?

— Ленту, — кивнул он. — Ту, что ты вплетаешь в волосы каждое утро. Красную. Я видел её в твоей комнате. Она пахнет тобой. Утрами. Фиалками. Чем-то сладким, от чего хочется