Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Я смотрела на него.

На его седые виски. На его дрожащие губы. На его глаза, в которых не было ни гнева, ни ненависти, ни даже обиды.

Только тоска.

Бесконечная, безнадёжная тоска человека, который потерял всё и цепляется за последнее — за запах моих волос.

— Ты странный, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Ты уже говорила.

— Я не отдам тебе ленту.

— Тогда оставь медальон, — сказал он. — Я не держу тебя силой.

Я смотрела на медальон в своей руке. Тяжёлый, холодный, пульсирующий — как сердце проклятия. И думала о ленте. Красной. Шёлковой. С которой спадали мои волосы каждую ночь, и которую Элли каждое утро завязывала новым узлом.

Она пахла мной.

Он хотел её.

Не медальон. Не титул. Не моё тело. Не мою любовь.

Ленту. Потому что она пахла утрами.

Потому что утро — это единственное время, когда проклятие отступает, и он может мечтать о нормальной жизни.

— Хорошо, — сказала я. — Я принесу ленту. Но сначала ты ответишь на мои вопросы.

— Какие? — спросил он.

— Все, — сказала я. — Сегодня. Сейчас. Без утайки.

Он смотрел на меня.

— Азалия, — сказал он тихо. — Некоторые ответы могут тебя убить. Не буквально. Но… изменить. Навсегда.

— Я хочу знать правду, — сказала я. — Даже если она меня убьёт. Ложь убьёт быстрее.

Он молчал.

Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Иди за лентой. Я буду ждать.

Я принесла ленту через десять минут.

Красную, шёлковую, с выцветшими концами — ту самую, которую я вплетала в косы каждое утро, с того дня как переступила порог Бейвуда. Она пахла мной — я знала этот запах. Фиалки, корица, что-то ещё, что я не могла определить.

Николас взял ленту дрожащими руками.

Прижал к лицу.

Закрыл глаза.

— Спасибо, — прошептал он.

Он был похож на человека, который получил не ленту, а прощение. Или надежду. Или жизнь.

Мне стало неловко.

— Теперь говори, — сказала я, отворачиваясь к камину, чтобы не видеть его лица.

Он сунул ленту в карман рубашки — туда, где билось сердце — и сел на край кровати.

Я села в кресло напротив.

Между нами было три шага. И пропасть, которую я надеялась заполнить правдой.

— Начинай, — сказала я.

Николас говорил долго.

Медленно, как будто каждое слово давалось ему с болью. Как будто он вынимал из себя куски собственной души и клал их на алтарь моего любопытства.

— Проклятие убьёт меня через год, — сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Через год, — повторил он. — Максимум. Врачи сказали: моё сердце слабеет. Проклятие съедает его. Без любви… без снятия… я умру.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что боялся, что ты обрадуешься.

Я хотела возразить. Не могла. Потому что часть меня — та, которая хотела мести, свободы, жизни без него — действительно обрадовалась бы. Только не сейчас. Сейчас я чувствовала не радость. Странную, тягучую боль в груди.

— Дальше, — сказала я.

— «Вдовий венец» — ложная страница, — сказал он. — Та, что ты прочитала в гримуаре. Её написал не я. И не Моргана.

— Кто?

— Её муж, — сказал Николас. — Он был магом. Сильным. Он хотел, чтобы проклятие перешло на его сына, на внука, на весь род. Он хотел мести. И он переписал гримуар, добавил ту страницу. Чтобы никто не искал настоящий способ — любовь. Чтобы все верили в смерть и ненависть.

— А настоящий способ? — спросила я.

— Настоящий способ — искренняя ненависть жены до её смерти от чужой руки, — сказал он. — Не от моей. От любой другой. Если жена ненавидит мужа по-настоящему — всей душой, всем сердцем, всей кровью — и умирает не от его руки, проклятие переходит на убийцу. А муж становится свободен.

Я смотрела на него.

— Ты хочешь, чтобы я ненавидела тебя?

— Я хочу, чтобы ты жила, — сказал он. — Если ты не можешь полюбить меня — возненавидь. Искренне. По-настоящему. И тогда, может быть, когда ты умрёшь — не завтра, не через год, а когда придёт твоё время — проклятие уйдёт. И я буду свободен.

— Пока ты будешь свободен, я буду мертва, — сказала я. — Это не выход.

— Для меня — выход, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты умирала. Но если ты умрёшь — от старости, от болезни, от несчастного случая — я хочу, чтобы твоя смерть принесла мне свободу. А не проклятие.

— Ты говоришь загадками, — сказала я. — Я ничего не понимаю.

— Это всё, что я могу сказать, — ответил он. — Остальное — если скажу — ты возненавидишь меня специально. А специальная ненависть не работает. Нужна настоящая. Искренняя. Та, что рождается из боли и правды.

— Так дай мне правду! — крикнула я, вскакивая с кресла. — Всю! Сразу! Не кусками, не намёками, не загадками!

— Не могу, — сказал он.

— Не хочешь!

— Не могу, — повторил он. — Потому что если я скажу, ты возненавидишь меня. Специально. Ради спасения. А такая ненависть не сработает. Она будет ложной. А проклятие чувствует ложь.

Я сжала кулаки.

— Ты издеваешься надо мной.

— Нет, — он покачал головой. — Я пытаюсь спасти тебя. И себя. И этот проклятый род, который триста лет ждёт освобождения.

— А если я не хочу тебя спасать? — спросила я. — Если я хочу просто жить? Без любви, без ненависти, без проклятия?

— Тогда умрут оба, — сказал он. — Ты — от старости. Я — от проклятия через год. И род Бейвуд прервётся. А проклятие перейдёт на твою семью — на Файервидов. На твою мать, сестёр, братьев.

Я замерла.

— Что?

— Проклятие ищет новый дом, — сказал он. — Если я умру без наследника, без жены, которая его приняла — оно уйдёт в ближайший род по крови. В Файервид.

— Это ложь.

— Это правда, — сказал он. — Самая страшная правда, которую я знаю.

Я смотрела на него.

На его седые виски. На его дрожащие губы. На его глаза — синие, усталые, почти мёртвые.

— Ты поэтому женился на мне? — спросила я. — Чтобы спасти свой род? Или чтобы проклятие не перешло на мой?

— Чтобы спасти тебя, — сказал он. — И твою семью. И свой род. И себя. Всё вместе. В одном браке, который ты ненавидишь.

— Я не ненавижу тебя, — сказала я. — Пока.

— Знаю, — кивнул он. — Поэтому и боюсь.

Я выбежала из его комнаты.

Не пошла — выбежала. Босиком, в ночной сорочке, по холодному камню, в темноту коридоров, где тени шептали моё имя, а волки выли за окнами.

Я не плакала. Я кричала.

Внутри.

Так громко, что, казалось, стены должны были рухнуть.

Он обманул меня.

Снова.

Не сказал главного. Не объяснил. Оставил с намёками