Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

В руках у неё был камень со звездой — тот, что он подарил.

Она сжимала его так сильно, что грани впивались в ладонь.

— Прости, — прошептала она. — Прости, что я делаю это с тобой. Со мной. С нами.

Камень молчал.

Но звезда внутри него горела — ровно, спокойно, как вечный огонь.

Так начались её дни.

Утром — ласковая жена. Улыбки, прикосновения, забота. Она приносила ему завтрак в постель — сама, без слуг. Она массировала ему плечи, когда он работал. Она читала ему вслух, когда он уставал. Она сидела рядом на диване, когда он смотрел в огонь, и клала голову ему на плечо.

Днём — нежная, почти любящая. Она флиртовала с ним — не агрессивно, не демонстративно, а так, как флиртуют женщины, которые уверены в своих чувствах. Она поправляла его воротник, когда он был криво застёгнут. Она вытирала крошки с его губ, когда он ел. Она называла его по имени — просто «Николас», без «милорд», без «граф», без дистанции.

Николас таял.

Он не верил своему счастью — его глаза говорили об этом. Они стали мягче, светлее, почти беззащитны. Он улыбался, когда она входила в комнату. Он искал её взгляд, когда они были в разных концах замка. Он ждал её прикосновений, как ждут дождя в пустыне.

А ночью она становилась другой.

Холодной. Отстранённой. Молчаливой.

Она ужинала с ним, но не смотрела на него. Отвечала на вопросы, но не задавала их. Сидела в своём кресле у камина, но не подходила к нему. Уходила спать рано, не прощаясь, не желая спокойной ночи.

Николас не понимал.

Он пытался говорить с ней — но она отвечала: «Я устала», «Не сейчас», «Завтра». Он пытался прикоснуться к ней — она отстранялась. Он пытался заглянуть в её глаза — она отводила взгляд.

— Азалия, что происходит? — спросил он на третью ночь.

— Ничего, — ответила она.

— Ты врёшь.

— Я не вру, — сказала она. — Я просто… устаю к вечеру. Днём я играю роль хорошей жены. Ночью я уже не могу играть.

— Ты играешь? — спросил он. Голос его дрогнул.

— Все играют, Николас, — сказала она. — Ты тоже. Ты играешь роль заботливого мужа, который любит свою жену. А на самом деле ты просто хочешь снять проклятие.

Она знала, что это неправда.

Она знала, что он любит её — по-настоящему, без игры, без фальши.

Но ей нужно было, чтобы он усомнился.

Чтобы он начал думать, что её ласка — это игра. А холод — настоящий.

Чтобы он устал от качелей.

Чтобы сам захотел прекратить это.

— Это не игра, — сказал он. — То, что я чувствую к тебе — не игра.

— Докажи, — сказала она.

— Как?

— Отпусти меня.

Он смотрел на неё.

— Ты хочешь уйти?

— Не знаю, — ответила она. — Может быть. Днём — нет. Ночью — да.

— Это жестоко, — сказал он.

— Это жизнь, — ответила она. — Жизнь с проклятием.

Она ушла в свои покои.

Оставила его одного в гостиной, у камина, с чашкой остывшего чая и разбитым сердцем.

На четвёртый день Николас не выдержал.

Он пришёл к ней утром — рано, когда она ещё не успела надеть маску «ласковой жены». Она сидела у окна в халате, с распущенными волосами, смотрела на лес.

— Ты должна объяснить, — сказал он. — Что происходит. Почему ты такая разная. Я не понимаю.

— Я сама не понимаю, — ответила она.

— Ты врёшь.

— Не вру.

— Ты всегда врёшь, когда не хочешь говорить правду, — сказал он. — Я изучил тебя. Твои улыбки. Твои взгляды. Твою ложь.

— И что ты увидел?

— Что ты боишься, — сказал он. — Не меня. Не проклятия. Себя. Ты боишься, что я действительно люблю тебя. И что ты начинаешь отвечать мне тем же.

Азалия замерла.

— Это не правда, — сказала она.

— Это правда, — сказал он. — Ты не играешь, Азалия. Ты просто борешься с собой. Днём ты позволяешь себе чувствовать. Ночью — запрещаешь. Но чувства не уходят от запретов. Они становятся сильнее.

— Зачем ты это говоришь? — спросила она.

— Потому что хочу, чтобы ты перестала бояться, — ответил он. — Хочу, чтобы ты приняла то, что происходит. Между нами.

— А что происходит? — спросила она.

Он подошёл к ней.

Взял её за руку.

— Мы становимся ближе, — сказал он. — Не игра. Не стратегия. Не месть. Просто… мы. Ты и я. В этом проклятом замке. Среди теней и волков.

— Я не хочу этого, — сказала она.

— Ты не можешь этого не хотеть, — ответил он. — Твоё тело говорит иначе. Твои глаза говорят иначе. Даже твоя ложь — и та говорит иначе.

Он отпустил её руку.

— Я не буду больше играть в твои игры, — сказал он. — Хочешь быть ласковой — будь. Хочешь быть холодной — будь. Но я буду любить тебя в любом случае. В любую минуту. В любом настроении. Я не устану. Я не отступлю. Я не отпущу тебя, пока ты сама не скажешь: уходи.

Он вышел.

Азалия осталась одна.

Она смотрела в окно на чёрный лес и чувствовала, как её план рушится, как карточный домик под порывом ветра.

Она хотела заставить его страдать. Заставить его устать от неё. Заставить его отпустить.

А он сказал: «Я не устану. Я не отступлю. Я не отпущу».

И она поняла, что проиграла.

Не ему.

Себе.

Потому что её холодные ночи были не игрой. Они были защитой. Способом не сойти с ума от того, что она чувствовала днём.

Она не притворялась, когда была ласковой.

Она тоже была настоящей.

Просто боялась в этом признаться.

В ту ночь она не стала холодной.

Она спустилась в гостиную, где Николас сидел у камина, и села рядом.

— Я не хочу играть, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он.

— Но я не умею по-другому.

— Научишься, — сказал он. — Я помогу.

Она положила голову ему на плечо.

— Боюсь, — сказала она.

— Чего?

— Что, если я полюблю тебя, а ты умрёшь? Что тогда?

— Тогда ты будешь помнить, — сказал он. — Что любила. Что была любима. Что не зря прожила эти дни.

— Этого мало, — сказала она.

— Это всё, что у нас есть, — ответил он.

Они сидели так до полуночи.

А свечи догорали.

И тени на стенах молчали.

Впервые за много дней.

Глава 15

Она проснулась с чувством, что сегодня всё решится.

Это было странное чувство — не страх, не надежда, не предвкушение. Что-то среднее. Тягучее, как патока, и острое, как лезвие. Оно сидело в груди, под рёбрами, и пульсировало в такт