Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

В разговорах. В поступках. Но сейчас — сейчас это прозвучало иначе. Тихо. Почти испуганно. Как признание, которое не ждёт ответа.

— Я знаю, — сказала она.

— Я люблю тебя с первой встречи, — сказал он. — С того момента, как ты обронила перчатку на пороге библиотеки.

— Какую перчатку? — спросила она.

— Ты не помнишь? — он открыл глаза. — Я приехал к твоему отцу подписывать контракт. Ты выходила из библиотеки — с книгой в руках, с сердитым лицом. У тебя была красная перчатка — левая, с вышивкой в виде дракона. Ты обронила её, когда проходила мимо. Я поднял. Хотел отдать. Но ты ушла, не заметив.

— И ты…

— Я спрятал её, — сказал он. — Храню до сих пор. В шкатулке. Рядом с медальоном.

Азалия смотрела на него.

Она не помнила перчатку. Не помнила тот день. Не помнила, как выходила из библиотеки, как сердилась, как проходила мимо незнакомого мужчины, который смотрел на неё так, будто она была солнцем.

— Ты любишь меня с того дня? — переспросила она.

— С того самого, — кивнул он. — С той самой секунды. Я увидел тебя — и понял: вот она. Та, ради кого я готов умереть. Та, ради кого я готов жить.

— Это безумие, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он. — Но я не могу ничего с собой поделать.

Он взял её руку.

Поцеловал.

В каждый палец — медленно, почти благоговейно.

Азалия сидела, смотрела на него — на его голову, склонённую над её ладонью, на его пальцы, сжимающие её, на его губы, касающиеся её кожи.

Внутри она ликовала.

Он ведётся, — думала она. — Он клюнул. Он признался. Он мой.

План работал. Идеально. Лучше, чем она могла представить.

Но снаружи — на лице, которое он не видел — была не радость.

Была боль.

Острая, режущая, как кинжал, который она когда-то прятала в платье.

Потому что она смотрела на человека, который любил её так сильно, что готов был умереть. Который хранил её перчатку — глупая, ненужная вещь — как святыню. Который целовал её пальцы и называл цветком.

И она делала ему больно.

Нарочно.

С холодным расчётом.

— Ты в порядке? — спросил он, поднимая голову.

— Да, — улыбнулась она. — Всё отлично.

Улыбка вышла фальшивой — она знала. Но он не заметил. Он видел только то, что хотел видеть: надежду.

— Я рада, что ты мне сказал, — добавила она.

— Правда? — его глаза засветились.

— Правда, — кивнула она. — Я хотела это услышать.

Он прижался губами к её ладони.

— Ты идёшь на обед? — спросил он.

— Иду, — ответила она. — Но сначала ты должен закончить письмо королю.

— Письмо подождёт, — сказал он.

— Нет, — она покачала головой. — Обязанности — прежде всего. Я подожду здесь.

Он нехотя встал. Вернулся за стол. Начал писать — быстрее, чем раньше, будто хотел поскорее закончить и вернуться к ней.

Азалия сидела в кресле, смотрела на огонь и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается.

Ты делаешь это ради свободы, — напомнила она себе. — Ради жизни. Ради того, чтобы не умереть от его руки или от проклятия.

Но свобода не пахла фиалками.

Свобода не пахла им.

Они пообедали вместе.

В малой столовой — не в большом зале, где их всегда подслушивали слуги. Николас приказал накрыть стол у камина, и они сидели вдвоём, как настоящие муж и жена, как люди, которые любят друг друга.

Он был счастлив.

Азалия видела это по его глазам — они сияли, как те звёзды под ковром. По его улыбке — редкой, почти забытой, но сегодня она появлялась снова и снова. По его рукам — они не дрожали. Впервые за долгое время.

— Ты сегодня другой, — заметила она.

— Я чувствую себя другим, — ответил он. — С тобой.

— Что ты чувствуешь?

— Надежду, — сказал он. — Впервые за много лет — надежду. На то, что проклятие можно снять. На то, что мы сможем быть вместе. На то, что ты… что ты…

Он замолчал.

— Что я? — спросила она.

— Что ты когда-нибудь полюбишь меня, — закончил он. — Не за страх, не за долг, не за проклятие. Просто — полюбишь.

Азалия опустила глаза.

Взяла вилку, наколола кусочек сыра, положила в рот. Сыр был безвкусным — как всё, что она ела в последнее время.

— Я уже почти не ненавижу тебя, — сказала она. — Это шаг вперёд.

— Для тебя — да, — кивнул он. — Для меня — целая вечность.

Они доели обед в тишине.

Не враждебной, не напряжённой — просто тишине.

Азалия думала о том, как Джон — нет, не Джон, Николас — как Николас сказал: «Я люблю тебя с первой встречи». Как она обронила перчатку, а он поднял и хранил годами. Как он смотрел на неё тогда — должно быть, так же, как сейчас: с обожанием, с надеждой, с отчаянием.

Она не помнила того дня.

Не помнила перчатки.

Не помнила его.

А он помнил всё.

Каждую деталь. Каждый вздох. Каждый миг, который она потеряла.

Внутри неё боролись два чувства.

Ликование — план работал. Он в её руках. Она управляет им, как марионеткой.

Боль — потому что он был настоящим. Его чувства — настоящими. Его боль — настоящей.

А она играла.

И это было неправильно.

Но она не могла остановиться.

Вечером они гуляли по замку — впервые после того дня, когда она попыталась сбежать.

Николас показывал ей комнаты, которые она никогда не видела. Старую детскую — маленькую, светлую, с игрушками, которые принадлежали ему и его сёстрам (одна умерла во младенчестве, вторая вышла замуж и уехала на юг). Спальню его матери — нетронутую, забальзамированную во времени, с кроватью, на которой она умерла, рожая его.

— Она была красивой, — сказал Николас, глядя на портрет. — У неё были светлые волосы и грустные глаза. Она много молилась.

— О чём?

— О снятии проклятия, — ответил он. — Не для себя — для детей.

— Не помогло, — сказала Азалия.

— Не помогло, — согласился он. — Но она верила. Может быть, её вера передалась мне.

— Ты веришь?

— В тебя — да, — ответил он. — В проклятие — нет.

Они вышли из детской.

Прошли по длинному коридору, в конце которого висело старое зеркало — в тяжёлой дубовой раме, с потускневшей амальгамой.

— Я смотрелся в это зеркало перед первой свадьбой, — сказал Николас. — И перед второй. И перед нашей.

— Зачем? — спросила Азалия.

— Чтобы убедиться, что я ещё жив, — ответил он. — Что я не призрак. Не тень. Не проклятие.

— И как?

— Сегодня — да, — он посмотрел на неё. — Сегодня я чувствую себя живым. Как никогда.

Она взяла его за