Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Это был прогресс.

Вечером, когда гости разъехались, а Лианору уложили спать, Азалия и Николас сидели в зимнем саду.

Фиалки цвели — синие, лиловые, белые, почти чёрные. Они пахли горько и сладко, как надежда, как свобода, как любовь, которую они нашли на руинах проклятия.

— Ты знаешь, — сказала Азалия. — Я иногда думаю: а что, если бы я не вернулась? Что, если бы я уехала в Файервид, как ты хотел?

— Ты бы не уехала, — сказал он.

— Почему ты так уверен?

— Потому что ты — Азалия, — ответил он. — Ты не сдаёшься. Даже когда хочешь сдаться. Даже когда думаешь, что сдалась. Ты борешься. До последнего.

— А если бы я всё-таки уехала? — спросила она.

— Я бы умер, — сказал он. — Не от проклятия. От тоски. Или нашёл бы тебя. Прошёл бы пешком через всю страну, если бы понадобилось.

— Ты бы не прошёл, — усмехнулась она. — Ты не знаешь дороги на юг.

— Я бы узнал, — ответил он. — Ради тебя — узнал бы.

Она положила голову ему на плечо.

— Ты идиот, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он. — Ты уже говорила.

Они сидели молча.

Смотрели на фиалки.

Слушали, как ветер гуляет по замку — не воет, как раньше, а поёт. Тихо, почти ласково.

— Спасибо, — сказала она.

— За что? — спросил он.

— За то, что не отпустил меня, — ответила она. — За то, что боролся. За то, что верил в меня, даже когда я не верила в себя.

— Ты заслужила, — сказал он. — Всё. И даже больше.

Он поцеловал её в макушку.

Она закрыла глаза.

И в этот момент — в тишине, в темноте, среди фиалок и звёзд — она поняла, что такое счастье.

Это не когда всё хорошо.

Счастье — когда плохое позади. Когда боль ушла. Когда страх умер. Когда остались только вы — двое, которые выжили, которые полюбили, которые нашли друг друга в этом хаосе, который называется жизнь.

— Николас, — позвала она.

— Да?

— Ты боишься смерти? — спросила она.

— Раньше — боялся, — ответил он. — Сейчас — нет. Потому что я уже умирал. И воскрес. Твоими руками.

— Твоими, — поправила она. — Ты воскрес сам. Я просто помогла.

— Ты — моя жизнь, — сказал он. — Без тебя я не воскрес бы.

Она прижалась к нему крепче.

— Оставайся со мной, — попросила она. — Навсегда.

— Навсегда — это долго, — ответил он. — Но я попробую.

Он поцеловал её.

И фиалки вокруг них зацвели ярче — будто радовались за них.

Будто знали, что проклятие больше не вернётся.

Ночью Азалия не спала.

Она лежала в кровати, смотрела на потолок и слушала, как дышит Николас рядом. Ровно, спокойно, без тех хрипов и всхлипов, которые были раньше. Проклятие ушло. Тело его больше не страдало. Только сердце иногда давало сбои — память о том, что он пережил.

Она думала о будущем.

О том, каким оно будет — без проклятия, без страха, без теней на стенах. О том, как вырастет Лианора — будет ли она гордой и упрямой, как мать, или тихой и задумчивой, как отец. О том, сколько ещё дней, месяцев, лет у них впереди.

— Не спишь? — спросил он.

— Не сплю, — ответила она.

— О чём думаешь?

— О будущем, — сказала она. — О том, что будет с нами.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы вместе, — ответил он. — Потому что мы справились с проклятием — справимся и с обычной жизнью. Она не страшнее проклятий. Просто — другая.

— Другая, — повторила она. — Я боюсь обычной жизни.

— Чего в ней бояться?

— Что она будет скучной, — призналась она. — Что мы привыкнем друг к другу и перестанем чувствовать. Что любовь уйдёт, как уходит всё в этом мире.

Он повернулся к ней.

Взял её за руку.

— Любовь не уходит, — сказал он. — Она меняется. Из огня превращается в тепло. Из бури — в тихий ветер. Из проклятия — в благословение.

— Ты говоришь как поэт, — усмехнулась она.

— Я чувствую как поэт, — ответил он. — Когда рядом с тобой.

Она прижалась к нему.

— Обещай мне кое-что, — сказала она.

— Что?

— Что если я умру раньше тебя — ты не последуешь за мной сразу. Поживёшь. Для Лианоры. Для себя. Для тех, кто останется.

Он молчал.

Долго.

— Обещаю, — сказал он. — Но только если ты пообещаешь то же самое.

— Обещаю, — сказала она.

— Врёшь, — сказал он.

— Вру, — согласилась она. — Но я стараюсь быть честной.

— Это главное, — сказал он. — Стараться.

Он поцеловал её в лоб.

Она закрыла глаза.

И уснула — спокойно, без снов, без страхов.

Впервые за долгое время.

Утром Азалия проснулась от того, что Лианора плакала в соседней комнате.

— Я сам, — сказал Николас, вставая с кровати. — Поспи ещё.

— Не хочу спать, — ответила она. — Хочу быть с вами.

Он улыбнулся.

— Тогда иди. Но сначала — поцелуй.

Она поцеловала его.

Коротко, по-утреннему, но тепло.

— Готов, — сказала она.

— Готов, — ответил он.

Они вышли в детскую.

Лианора сидела в кроватке, растрёпанная, красная от крика, с мокрыми щеками. Увидев родителей, замолчала — на секунду, чтобы набрать воздух для следующего вопля.

— Тише, маленькая, — сказал Николас, беря дочь на руки. — Папа здесь.

Девочка всхлипнула — и прижалась к нему, уткнувшись носом в шею.

— Она тебя любит, — сказала Азалия.

— Она любит нас обоих, — поправил он. — Просто я лучше пахну.

— Ты пахнешь конюшней, — усмехнулась она.

— А ты — фиалками, — ответил он. — Но пахнешь, когда спишь.

Она взяла дочь у него из рук.

Лианора улыбнулась — беззубым ртом, счастливая, что её держит мама.

— Ты моя медная головка, — прошептала Азалия. — Ты моя седая прядь. Ты моя жизнь.

— И моя, — сказал Николас, обнимая их обеих.

Они стояли так — посреди детской, среди игрушек и пелёнок, в утреннем свете, который пробивался сквозь шторы.

И это было счастье.

Не громкое, не яркое, не на грани смерти и жизни.

Простое. Тёплое. Настоящее.

— Я люблю вас, — сказал Николас.

— Мы знаем, — ответила Азалия.

— Знаете, но всё равно приятно слышать, — сказал он.

— Приятно, — согласилась она.

Она поцеловала его — долго, нежно, как в тот вечер, когда проклятие сломалось.

И фиалки на подоконнике зацвели ярче.

Будто радовались за них.

Будто знали, что всё будет хорошо.

После завтрака они пошли гулять.

Замок Бейвуд утопал в садах — тех самых, которые Николас разбил за два года. Яблони, груши, вишни — всё цвело, благоухало, радовало глаз. Азалия никогда не думала, что север может быть таким красивым.

— Ты знаешь, — сказала она. — Я хочу, чтобы Лианора выросла здесь.

— Здесь