Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Он улыбнулся.

Впервые по-настоящему — широко, свободно, счастливо.

— Останусь, — сказал он. — Обещаю.

Он обнял её.

Прижал к себе — крепко, как когда-то, в ту ночь, когда она плакала от злости, не понимая, что с ней происходит.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что вернулась. За то, что солгала о ребёнке. За то, что передумала. За то, что осталась.

— Не благодари меня, — сказала она. — Я сделала это не ради тебя.

— А ради кого?

— Ради нас, — ответила она. — Ради того, что между нами. Даже если это — любовь. Даже если это — ненависть. Даже если это — что-то, для чего нет имени.

— У этого есть имя, — сказал он. — Надежда.

Она подняла на него глаза.

— Надежда? — переспросила она.

— Надежда, — кивнул он. — Что мы сможем быть вместе. Что проклятие не вернётся. Что мы выживем.

— Выживем, — сказала она. — Обязательно.

Она снова поцеловала его.

И в этом поцелуе не было ни проклятия, ни отчаяния, ни страха.

Была только любовь.

Та самая, которую она так долго отрицала.

Та самая, которая спасла их обоих.

Они простояли в библиотеке до утра.

Говорили — не о проклятии, не о прошлом, не о страхах. О пустяках. О книгах, которые он любил в детстве. О её мечте увидеть море. О собаке, которую он подобрал на границе, и которая теперь спала у дверей библиотеки, постанывая во сне.

— Ей снится охота, — сказал Николас, глядя на пса.

— Откуда ты знаешь? — спросила Азалия.

— Она всегда стонет, когда снится охота, — ответил он. — Или когда видит во сне кроликов. Я изучил её привычки.

— Ты изучил привычки собаки, но не знаешь, как я люблю яйца на завтрак? — притворно возмутилась она.

— Ты любишь яйца всмятку, — сказал он. — С солью, но без перца. И ещё ты любишь свежевыжатый апельсиновый сок, но его трудно достать на севере, поэтому ты пьёшь яблочный и делаешь вид, что не замечаешь разницы.

Она смотрела на него.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Я наблюдаю за тобой, — ответил он. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Ты — самая интересная книга в моей жизни.

— Ты говорил это про гримуар Морганы, — усмехнулась она.

— Гримуар Морганы был скучным, — ответил он. — В нём не было тебя.

Она улыбнулась.

— Ты идиот, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он.

Они сидели так до рассвета.

Держались за руки.

И смотрели, как за окном поднимается солнце — настоящее, золотое, тёплое — и разгоняет серые тучи.

— Впервые за много лет, — сказал Николас. — Солнце над Бейвудом.

— Это подарок, — сказала Азалия. — За то, что мы выжили.

— Или за то, что мы наконец перестали врать, — ответил он.

Она посмотрела на него.

— Я больше не буду врать тебе, — сказала она. — Клянусь.

— Я тебе верю.

— Зря, — усмехнулась она. — Я могу начать снова.

— Не начнёшь, — сказал он. — Ты изменилась.

— Ты тоже.

— Мы оба изменились, — кивнул он. — Потому что любим друг друга.

Она не спорила.

Потому что это была правда.

Та самая, которую она так долго искала.

Та самая, которую боялась признать.

Та самая, которая сделала их свободными.

Эпилог

Замок Бейвуд больше не был серым.

Азалия заметила это не сразу — перемены происходили медленно, как смена времён года, как рост деревьев, как взросление ребёнка. Сначала она не верила своим глазам — думала, что обман зрения, игра света, остаточное действие проклятия, которое никак не хотело отпускать старые камни. Но дни сменялись неделями, недели — месяцами, месяцы — годом, и серый цвет отступал. Камень становился теплее — золотисто-коричневым, как кора старого дуба. Стены — светлее, почти кремовыми. Даже небо над замком перестало быть вечно свинцовым — теперь здесь иногда (редко, но всё же) появлялось солнце, настоящее, золотое, южное.

Азалия сидела на подоконнике в зимнем саду — том самом, который Николас построил для неё два года назад, в день рождения, когда она ещё ненавидела его и не понимала, что ненависть — это просто любовь, вывернутая наизнанку. Фиалки цвели — теперь они цвели всегда, независимо от времени года, потому что зимний сад жил своей магией, древней, доброй, той, что не требовала жертв и крови.

На руках у неё спала маленькая девочка.

Лианора.

Имя она выбрала сама — в честь матери Николаса, которая умерла в родах, и в честь Элеоноры, его первой жены, которая умерла в день свадьбы. Две женщины, которых она не знала, но которым была обязана. Две жизни, отданные проклятию, чтобы третья — эта маленькая, тёплая, живая — могла дышать.

Девочке было восемь месяцев. Она родилась в полночь, под вой волков (они больше не выли по ночам, но в ту ночь завыли — приветствуя новую жизнь, прощаясь со старой болью). У неё были медные волосы — такие же, как у Азалии, рыжие, огненные, непослушные. И седые пряди на висках — маленькие, тонкие, едва заметные в копне медных локонов.

Знак, что проклятие ушло.

Но память осталась.

Николас сказал, что это хорошо. Что каждый Бейвуд должен помнить, откуда он пришёл. Что память — это не проклятие, не наказание, не боль. Память — это урок. И если ты усвоил его, проклятия не страшны.

Азалия не была уверена. Ей не нравилось, что у её дочери седые пряди — такие же, как у мужа. Ей казалось, что это несправедливо — чтобы ребёнок носил на себе следы чужой боли. Но девочка улыбалась во сне — беззубым ртом, смешно морща нос, — и седые пряди не казались страшными. Они были просто частью её. Как медные волосы. Как зелёные глаза, которые она унаследовала от матери. Как упрямый подбородок и привычка хмуриться во сне — от отца.

— Ты спишь? — раздался голос за спиной.

Азалия обернулась.

Николас стоял в дверях зимнего сада.

Он изменился за два года — не так, как меняются люди от времени, а так, как меняются от свободы. Его лицо больше не было серым — оно стало тёплым, почти смуглым, потому что он проводил много времени на воздухе, разбирая завалы в замке, восстанавливая стены, высаживая сады. Седина на висках осталась — она не ушла, даже когда проклятие сломалось. Но теперь она не старила его. Теперь она просто была частью его — как шрамы на руках, как запах дыма и кожи, который Азалия полюбила за эти два года безумной, нелёгкой, настоящей жизни.

Он уже не носил парадные