Дважды попаданка, или нити судьбы - Агния Сказка

В спальне стоял густой, сладковатый дым. Не успев толком осознать запах, я инстинктивно втянула воздух носом — пахло горелой ватой и пластиком. Откуда? Сердце колотилось где-то в горле.

— Алёна? — тихо позвала я нянечку. — Алёночка?

Ответом была зловещая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием двадцати пяти спящих малышей. И легкий, едва уловимый треск — как будто где-то рвалась тонкая бумага.

Я шагнула внутрь, и начала шарить взглядом по помещению в поисках источника треска и запаха. Из-за большой старинной тумбы, где мы хранили запасные одеяла, выползала струйка дыма. Она извивалась в воздухе, как серая змея, и поднималась к потолку. я точно помнила что та розетка была нерабочей и лично ставила в нее заглушку. Потому эту тумбу то туда и поставили, чтобы спрятать от глаз проверок не рабочую розетку.

Искры не было видно, только этот черный, расползающийся след на обоях и этот ужасный, нарастающий треск.

— Господи...

Мозг отказался работать. Ноги стали ватными. А потом, как по щелчку, включилось всё: инструктажи, которые я всегда считала скучной формальностью, мой собственный инстинкт и ясное, холодное понимание: пожарная сигнализация в этом крыле на ремонте. Не сработает. Никто не придет. Только я.

— ДЕТИ! ВСТАВАЙ! — мой крик в тихой спальне прозвучал как гром. Несколько малышей вскочили, испуганно заморгав. Большинство просто кряхтело, уткнувшись в подушки. Я бросилась к ближайшим кроваткам, начала стаскивать одеяла, трясти за плечи.

— Машенька, Вовка, вставайте скорее! Играем в пожарных, бежим на улицу! Быстро-быстро! Кто последний, тот поросячий хвостик.

Дым становился гуще. Он уже не полз, а наполнял комнату, щекотал горло. Кто-то из детей закашлялся. Я увидела испуганные, сонные глаза Саши, того самого, что утром подарил мне рисунок с улыбающимся солнцем и надписью корявыми буквами: «ЛЮБЛЮ АРИНУ».

— Ничего не берите! Все встали и за мной! Держитесь за рубашку! — командовала я, сгребая в охапку двух самых младших, которые плакали и не могли встать. Дым ел глаза. В коридоре было чище, но пахло уже не просто гарью, а чем-то химическим, едким. Пластик. Проводка.

Я толпой вывела детей в раздевалку, в нашу группу. Здесь, у выхода, воздух был еще свеж. Посчитала на автомате — двенадцать. Где остальные? В спальне!

— Стоять здесь! Не двигаться! Я сейчас! — и я снова нырнула в дымный коридор. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Мысль о заведующей, о нашей ссоре, о словах «детдомовка» пронзила мозг как игла. Да, я детдомовка. У меня нет своей семьи. Но эти дети — сейчас они моя семья.

В спальне было уже нечем дышать. Двое малышей сидели на полу, обнявшись, и тихо плакали. Трое еще спали, отравленные угарным газом. Я, кашляя и вытирая слезящиеся глаза, задрала подол свитера на лицо и кинулась к ним.

Одного за другим, как мешки с мукой, я вытаскивала их в раздевалку. В глазах плыло. В ушах звенело. Последней я вынесла крошечную Лидочку, завернутую в ее же одеяло. Сбросила ее в общую кучу испуганных, но живых ребятишек.

— Все… Все здесь? — хрипела я, пытаясь перевести дух.

В этот момент в дальнем конце коридора, откуда валил самый густой дым, с грохотом вылетела дверь на чердак, и пламя, ярко-оранжевое и жадное, лизнуло потолок. Возгорание началось на чердаке? Но почему?

— На улицу! Бежим!

Я распахнула наружную дверь. Лютый февральский воздух ударил в лицо, чистый и обжигающе холодный после дыма. Дети, полураздетые, в пижамах и носочках, послушно высыпали на снег. Я выталкивала последних, оглядываясь — все ли вышли.

— Там Барсик, — заплакала Настя.

— Какой Барсик? — растерянно переспросила и снова окинула всех детей взглядом. Все были на месте.

— Мой котенок, — уже в голос заплакала малышка. — Я его утром принесла и в шкафчике спрятала.

— Котенка? — у меня глаза полезли на лоб.

— Да, живого, — заголосила девочка.

Тут к нам подскочила Алена, которая и в самом деле была улице, с нянечкой из другой группы. Все уже эвакуировались, и отводили детей подальше от здания сада.

— Алена, уводи детей, — крикнула я нянечке.

— Арина, а ты куда? — девушка неверяще уставилась на меня. — С ума сошла.

— Я быстро, — крикнула я и нырнула в здание. Всего на секунду. Схватить его и выскочить. Я на одном дыхании пробежала лестницу, открыла дверь в нашу группу, уже нагнулась, чтобы заглянуть под вешалку…

Ослепительная вспышка. Оглушительный грохот. Что-то горячее и тяжелое ударило меня в спину и отбросило вперед, в темноту. Я не почувствовала боли. Успела лишь ухватиться за амулет, что когда-то меня спас, словно бы и сейчас он должен был мне помочь. Ощутила только теплую волну и всепоглощающий гул, в котором утонули детские крики на улице, вой сирен и собственное сердце.

Так я умерла во второй раз. Спасая детей. И котенка.

А потом… потом было тихо. И бело. Как в тот самый снег, в который выбежали мои ребятишки.

1

Первое что я увидела когда открыла глаза, это знакомый узор лепнины на потолке своей спальни в усадьбе Грейстоун. Воздух пах не прахом или гарью, а цветами, что поставили мне вчера вечером в комнату, а еще я улавливала тонкие нотки аромата воска для паркета.

Я лежала, не дыша, слушая бешеный стук в висках. Он совпадал с биением сердца. Живого. Теплого.

Пальцы сами потянулись к лицу, к глазам, будто пытаясь стереть наваждение. Но бархат ресниц, тепло собственной кожи под подушечками пальцев — все было осязаемо, невыносимо реально. Где-то внутри меня сжалась микроскопическая надежда.

Сегодня.

Сердце рванулось в горло, сдавив его. Я вскочила с кровати так резко, что кружевной подзор зацепился за пятку и с треском порвался. Но я уже не обращала внимания. Ноги понесли меня через комнату к высокой дубовой двери. Каждая ворсинка ковра, которую я ощущала голыми ступнями, каждый луч солнца, падающий сквозь щель в шторах, кричал об одном: это не сон. Это не посмертный бред. Это — утро.

Утро моего восемнадцатилетия.

День, когда я впервые умру.

Рука сжала холодную бронзовую ручку. Я рванула дверь на себя.

За порогом, поднос с серебряным колпаком и фарфоровым чайником в руках, замерла Элис. Маленькая, тщедушная, в чепце и переднике, с глазами, привыкшими смотреть в пол.

Столкновение было неизбежным. Поднос взлетел в воздух с жалобным лязгом. Фарфоровый сервиз «Лавандовые поля», фамильный, выписанный матушкой из столицы, разбился о паркет сотней острых осколков. Пятно горячего шоколада, темное и густое,