Летние каникулы с Боссами - Эмма Рейн

Мама смеётся, открывает дверь в сени, где пахнет травами и деревом, и я в эту секунду абсолютно, стопроцентно уверена, что впереди у меня месяц безмятежного деревенского счастья.

Ночью я лежу под вышитым полотном на стене, под тонким ситцевым одеялом, которое пахнет так, как пахло всё моё детство — солнцем, сухой травой и чем-то неуловимо родным. Я слушаю, как за окном стрекочут цикады, как где-то далеко лает пёс, как мама ещё возится на кухне, гремя посудой. И впервые за много месяцев чувствую, что моё тело медленно, по сантиметру, отпускает то напряжение, которое накопилось в нём за полгода беготни между переговорными, дедлайнами и собственным бешено колотящимся сердцем всякий раз, когда кто-то из братьев Дементьевых оказывался слишком близко. Здесь, в этой маленькой комнате, где на подоконнике всё ещё стоит моя детская банка с высохшими фломастерами, а на стене висит старая, слегка выцветшая фотография, где мне лет семь и я щербато улыбаюсь в объектив, — здесь мир кажется простым и понятным. Я улыбаюсь в темноту, думая о том, что впереди у меня целый месяц без единой сложности крупнее, чем прополка грядок.

Где-то на самой границе сна мне чудится тихий, низкий смех — не то Максима, не то Гриши. Уже почти провалившись в дрёму, я улыбаюсь этому воображаемому звуку, даже не подозревая, насколько скоро он станет для меня не воображаемым, а самым что ни на есть реальным.

Я не могла ошибаться сильнее.

2 глава

Максим

Кабинет отца пахнет дорогим табаком и деньгами, которые давно решают всё за него. Мы с Гришей стоим перед его столом, как два провинившихся школьника, хотя мне тридцать один, я генеральный директор холдинга, который сам же и построил из девяноста процентов отцовского капитала и на ста процентах своих нервов.

Я знаю этот кабинет хорошо — каждую царапину на дубовом столе, каждую тень от жалюзи, ложащуюся на ковёр в это время дня. Потому что провёл здесь, стоя вот так же навытяжку, добрую половину своей сознательной жизни. В детстве меня вызывали сюда за плохие оценки. В юности — за неподобающее поведение на светских приёмах. Теперь, когда мне тридцать один и я давно перерос все эти детские провинности, отец нашёл новый повод — моё собственное сердце, которое, по его расчётам, обязано биться исключительно в интересах компании.

— Алла Бондарь, — говорит отец, не поднимая головы от бумаг, — прекрасная партия. Отец её, Бондарь-Инвест, это половина наших подрядов на следующие пять лет. Свадьба осенью.

— Пап, — говорю я максимально ровным голосом. — Я её видел один раз. Она сорок минут рассказывала мне про своих собак. У неё их одиннадцать.

— А у Панкратовой их семнадцать, — вставляет Гриша вполголоса, и я чувствую, как у меня дёргается щека.

— Кира Панкратова, — отец поднимает взгляд на Гришу. — Тебе уже тридцать. Пора остепениться.

Мы выходим из кабинета молча, и я чувствую, как во мне медленно закипает та тяжёлая, немая ярость, которую я научился прятать под маской вежливой невозмутимости ещё в подростковом возрасте. Ярость на то, что меня, взрослого мужчину, продолжают двигать по шахматной доске отцовских интересов, будто я до сих пор пешка, а не человек с собственным сердцем, которое, как выясняется, ещё способно на что-то, кроме расчёта дивидендов. В лифте Гриша первым не выдерживает.

— Ну что, братан. Бежим?

— Куда бежать, — говорю я устало. — Отец нас найдёт где угодно.

— Не в каждой деревне, — ухмыляется Гриша. — Например, у дяди Толи. Он же нас звал сто раз, помнишь? Отец туда даже дорогу не помнит.

Я молчу секунду, взвешивая, потом киваю.

— Ладно. Едем к дяде Толе. Ляжем на дно. На месяц.

Гриша

Я за рулём, брат мрачно смотрит в окно, и последние высотки города сменяются полями подсолнухов.

Некоторое время мы едем молча, и я решаюсь спросить то, что вертится у меня на языке ещё с разговора в кабинете отца.

— Знаешь, что самое обидное, Макс? Отец даже не спросил, будем ли мы счастливы с этими девушками. Его вообще не интересует наше счастье. Его интересует контракт.

— Отец никогда не спрашивал про счастье, — отзывается Максим устало. — Он спрашивал про баланс. Мама однажды сказала мне, ещё когда я был подростком: «Твой отец умеет любить только то, что приносит прибыль». Тогда я решил, что она просто злится после очередной ссоры. Теперь думаю, что она была абсолютно права.

— А ты думал, какой была бы наша жизнь, если бы мама была жива? — тихо спрашиваю я. — Может, она бы за нас заступилась.

Максим качает головой, и я вижу, как у него на скулах ходят желваки при упоминании матери, которую мы потеряли пятнадцать лет назад — слишком рано, чтобы она успела защитить нас от отцовских амбиций хоть немного подольше.

— Не знаю, Гриш. Знаю только, что сейчас нам нужно ехать. Подальше от всего этого, хоть на месяц.

Я смотрю на брата искоса, замечая, как медленно, будто оттаивая после долгой заморозки, расслабляются его плечи с каждым километром, отделяющим нас от отцовского кабинета. И думаю о том, что за последний год я стал забывать, каково это — видеть Максима хоть немного живым, а не просто исполняющим обязанности идеального наследника.

— Ты хоть представляешь, — говорю я, чтобы разбавить гробовую тишину, — как дядя Толя отреагирует, когда мы явимся с чемоданами от Bottega и скажем, что мы у них поживём?

— Отреагирует нормально, — говорит Максим. — Он нам всегда рад.

Максим впервые за всю дорогу усмехается по-настоящему, так, что я вижу его совсем молодым, каким он был лет в двадцать, до того, как отец начал сажать его на все советы директоров подряд.

— Мне просто нужно, — говорит он тише, — чтобы месяц никто не решал за меня, на ком мне жениться.

Я киваю. Мне, честно говоря, нужно то же самое, только я привык шутить об этом, а не признавать вслух.

— За месяц без невест по расчёту, — говорю я, включая музыку погромче.

— За месяц, — соглашается Максим, и впервые за долгое время в машине становится легко.

Дорога петляет между полей, и где-то там, впереди, есть деревня, в которой нас никто не будет искать. За окном мелькают покосившиеся заборы, стога свежескошенного сена, редкие фигуры женщин с вёдрами у колодцев. С каждым километром внутри меня что-то понемногу распрямляется, будто всю жизнь я ходил,