Проблемный игрок - Пайпер Рейн

кнопку вызова и бросаю взгляд на экран телефона. Распахиваются двери кабины, и меня тут же засасывает в плотную стену спешащих на работу людей с портфелями, стаканчиками кофе и до одури агрессивным одеколоном.

Перед глазами маячит необъятная мужская спина и ползущие вверх цифры этажей, сменяющиеся с каждой новой мучительной остановкой.

Оправдания крутятся в голове на повторе: мысленно я заряжаю обойму, прежде чем переступить порог кабинета.

Поезд метро задержался.

Таксист свернул не туда.

Фургон доставки, водитель которого не смог припарковаться, перегородил сразу две полосы.

Причины абсолютно весомые, вот только никого в переговорной они не волнуют.

Но разве я останусь взбалмошной младшенькой, если приду вовремя, а не с ворохом отговорок наперевес? Не дай бог семейная хроника лишится любимого персонажа.

В руке вибрирует телефон.

Поняла я, Уит, поняла. Почти на месте. Я разблокирую экран, чтобы отправить брату в ответ лайк, но сообщение пришло не от него.

ИБ: Когда возвращаешься в город? Надо бы запланировать встречу. Можем куда-нибудь сходить... или, что еще лучше, остаться дома?;)

Я смотрю на сообщение Истона Бейли на секунду дольше положенного и прячу мобильный в карман.

Сейчас не до него.

Миновав четырнадцатый этаж, я готовлюсь продираться сквозь толпу с боем, чтобы вырваться из металлической коробки, однако на пятнадцатом вместе со мной на выход направляются еще пять человек. Они плетутся еле-еле — створки лифта едва не расплющивают, прежде чем удается выбраться наружу целой и невредимой.

Я окидываю взглядом коридор, пока не замечаю справа имя, вытравленное на матовом стекле.

Эдмунд Миллс, адвокат.

Один только шрифт отдает профессиональным занудством. В стиле Харгроувов.

Секретарша прерывает печать на полуслове, стоит мне распахнуть дверь. Ее брови изумленно ползут вверх при виде слегка растрепанных волос клиентки, мотающейся по городу еще с предрассветных часов.

Ладно, я слегка преувеличиваю, но по ощущениям мчалась сюда целую вечность.

— Переговорная справа, — указывает она вглубь коридора.

Имя не спрашивает. И так знает. Наверняка Уита отправляли сюда уже трижды, просто чтобы убедиться: я не торчу в приемной, ожидая, пока за мной придут.

— Спасибо, — бормочу я себе под нос.

Я шагаю по коридору к двери из матового стекла и замираю прямо перед ней.

Сквозь стекло виднеются силуэты: безупречная осанка матери, Уит, теребящий обручальное кольцо, и Слоун, барабанящая ногтями по столу.

Прижавшись ладонью к стене, я делаю медленный вдох; он не приносит настоящего спокойствия, а лишь в очередной раз напоминает, почему я стараюсь не задерживаться дома надолго.

Как и ожидалось, в ту самую секунду, когда переступаю порог душной, под стать остальному офису, переговорной, головы синхронно поворачиваются в мою сторону.

Во главе стола восседает Эдмунд Миллс. С последней встречи в его волосах прибавилось серебра, но он по-прежнему облачен в костюм, отхимчищенный до предсмертного хруста последней нитки. От него исходит особая аура человека, настолько долго ведшего дела богатых семейств, что в конце концов и сам уверовал в принадлежность к их кругу.

По левую руку сидит моя мать.

Марго Харгроув совершенно не похожа на женщину, только что потерявшую мать. Невозмутимая и непреклонная. Она перехватывает мой взгляд, и в глазах мелькает то, что я безуспешно пытаюсь расшифровать вот уже тридцать лет.

— А вот и она. Пробки? — интересуется Уит, кивая на пустующий рядом стул.

— Ага, поезда на Красной ветке встали, и...

— Что ж, раз ты наконец на месте, можем приступать, — безжалостно проходится катком по моим весомым оправданиям мать.

— Можно было бы и догадаться выйти пораньше, раз встреча назначена на девять утра понедельника, — чеканит Слоун, не удосужившись поднять глаза.

— Я и вышла, говорю же, Красная ветка...

— Мы и так отняли у мистера Миллса слишком много времени, — мать поднимает руку в жесте, который всю жизнь рубил любые споры на корню. — Прошу, Эдмунд, давайте начнем.

Под столом Уит ободряюще прижимается коленом к моему, словно говоря: Расслабься. Отпусти ситуацию. Мы же оба знаем: тебе не победить.

И он прав.

Слоун с матерью выступают единым фронтом, сколько себя помню: Мини-Марго и оригинал разделяют выведенную на подкорке уверенность в том, что я — слабое звено. Убеждена, титул они официально присвоили в тот самый день, когда в тринадцать лет я покрасила волосы в фиолетовый.

Мистер Миллс выпрямляется в кресле и раскрывает лежащую на столе картонную папку. Затем бросает на меня взгляд.

— Рад снова вас видеть, Хедли. Вы выросли настоящей красавицей.

Я вежливо улыбаюсь в ответ.

— А теперь приступим к делу.

Привычное напряжение, неизменно наполняющее комнату вместе с присутствием родственников, тугим обручем стягивает грудь, мешая дышать.

Последние два десятилетия бабушка безраздельно главенствовала в семье, и то, что она оставляет, способно кардинально изменить жизнь.

Я пришла не ради денег или акций, не ради особняка на озере Мичиган и не ради пентхауса на Голд-Кост.

Мне не нужны ни драгоценности, ни достойная музеев коллекция произведений искусства.

Не скажу, будто то, что я надеюсь унаследовать, — какая-то мелочь. Откровенно говоря, речь идет о ее величайшем сокровище. Но, по крайней мере, на это единственное наследство не претендует никто из присутствующих.

Мысли уносятся вдаль, пока мистер Миллс вдумчиво и методично перечисляет имущество покойной.

Львиная доля состояния отходит матери.

Все, что когда-то принадлежало деду, достается Уиту — неудивительно.

Детям Слоун и Уита отписан внушительный трастовый фонд: доступ к деньгам они получат по достижении двадцати пяти лет при соблюдении ряда условий.

Собрание картин переходит в руки Слоун, которой позволяется любоваться ими и восхищаться, но категорически, ни при каких обстоятельствах, не разрешается продавать.

Уит получает дом на озере — вместе со всей прислугой, — однако в случае увольнения кого-либо из персонала автоматически лишается прав на недвижимость.

Квартира в городе достается матери, но с одним условием: три уик-энда в году она обязана выставлять проживание в ней на аукцион в пользу любимого бабушкиного благотворительного фонда.

Уже одно это должно было стать тревожным звоночком.

К каждому пункту прилагается условие.

От Мэй Харгроув иного ожидать и не стоило. Она свято верила, что необходимость добиваться своего закаляет характер.

Эдмунд Миллс откладывает лист и берет следующий. Поверх стола он ловит мой взгляд, и я выпрямляюсь: грудь стягивает тугое, звенящее предвкушение.

Этот миг настал.

— Моей младшей внучке, Хедли. Я всегда восхищалась твоей тягой к странствиям и умением жить без привязанностей. Полагаю, это от отца — жажда вырваться в мир и покорить его. Но я по-прежнему помню маленькую девочку, забивавшуюся в угол между стеллажами и читавшую часами напролет, а потом ходившую за мной по пятам по всему магазину, пересказывая