Чудо для декана - Дарья Барашик

в комнату, — открыв дверь, пригласила я, но, взглянув на собственный хаос, смутилась. На стуле висели колготки, на столе лежали исписанные конспекты и пустые пачки из-под печенья, а в углу валялся мой старый рюкзак. — Извините за беспорядок!

— Ничего страшного, — улыбнулся он. Теперь, при свете тусклой лампы, я смогла рассмотреть его лицо — и особенно глаза. Голубые, яркие, с тёплым оттенком, они смотрели на меня с доброй усмешкой. Вот честно, даже не скажешь, что этому мужчине за тридцать: никакой усталости в чертах, только лёгкая щетина и мягкие морщинки у глаз, которые делали его ещё привлекательнее.

— У меня есть бутылка вина и сыр, — вспомнила я, перебирая в голове содержимое холодильника. — Увы, для ребёнка ничего нет. Ни смеси, ни пюре.

— А ей уже ничего не надо, — сказал незнакомец, аккуратно укладывая девочку на мой старенький диван. Диван жалобно скрипнул под весом — старенький, продавленный, с выбившейся пружиной, но Мария, уставшая от долгого плача и холода, моментально провалилась в сон. Её грудка равномерно вздымалась, а крошечные кулачки расслабленно лежали поверх пледа. — Вино и сыр — самое то для таких ночей.

Я выскользнула в ванную, чтобы переодеться. Смыла с себя грим, который за день превратился в липкую маску, надела лёгкое хлопковое платье — белое, с вышитыми васильками, купленное ещё на прошлой ярмарке. Оно пахло стиральным порошком и уютом. Приготовив сырную тарелку — простую, но честную: три сорта недорогого сыра, немного винограда и крекеры — я вернулась в комнату.

Мужчина стоял у окна и тихо говорил по телефону. За это время он успел раздеть ребёнка — аккуратно снял комбинезон, оставив её в тёплом боди, — и уложил на подушку, укрыв моим вязаным пледом с оленями. Плед я любила — он был связан бабушкой и хранил тепло её рук.

— Можно было укрыть одеялом, — сказала я, ставя бутылку и доску с нарезкой на стол. — Он в шкафу лежит, пуховый.

— На ней и так тёплая одежда, — ответил незнакомец, забирая у меня штопор. Его пальцы были длинными и уверенными. — Ещё вспотеет, простынет. Мы будем из горлышка пить или всё-таки культурно?

— Что? — непонимающе переспросила я, а потом до меня дошло. — Ой, сейчас принесу бокалы. Фужеров, увы, нет. Только армейские кружки и один бокал от мамы.

Я метнулась на кухню, вытащила два бокала из дальнего ящика — они помнили ещё мамину молодость, с золотым ободком — и вернулась. Мужчина уже разлил вино: тёмно-рубиновое, с горьковатым запахом вишни и дуба. На ноутбуке, стоящем на краю стола, вещал президент — его голос доносился глухо, как радио из соседней комнаты. Где-то за окном взрывались салюты, и их разноцветные отблески скользили по потолку.

— Уже знаешь, что загадаешь Деду Морозу? — спросил он, садясь рядом на диван. От него пахло дорогим парфюмом и морозом — смесью хвои и чистого воздуха.

— Никогда об этом не задумываюсь, — призналась я, поворачиваясь к нему. — Моя мама всегда говорит, что мы творцы своей судьбы. Поэтому счастье мы ловим руками, а не желаниями. Загадывать — это как перекладывать ответственность на кого-то.

— Хорошие слова, — ответил он, и в этот самый момент куранты пробили двенадцать раз. Тяжелые, торжественные удары поплыли из динамика, подхваченные эхом городских колоколен и воем сирен где-то вдалеке. — Выпьем? — он подставил свой бокал к моему.

— За что? — я посмотрела ему прямо в глаза. В темноте комнаты они казались почти прозрачными, как лёд Байкала.

— М-м-м, — задумался он, — за любовь?

— Почему бы и нет, — я стукнула бокалом о его. Вино плеснулось и оставило на стекле тонкие бордовые потеки. Мы пригубили. Я поморщилась: терпкая кислятина ударила в язык. — Бррр, не умею я выбирать вино. С Новым годом!

— С новым! — он засмеялся, и смех его был низким, грудным. — Я вообще не понимаю кислятину, предпочитаю ром или коньяк. Или хорошее пиво.

— Увы, этого нет, — улыбнулась я, чувствуя, как вино начинает приятно разливаться по венам. — Однажды я напилась с подругой дешёвого пива — и после этого не употребляла алкоголь четыре года. А сейчас купила случайно, просто деньги остались. Решила устроить себе маленький праздник.

— Ты снимаешь комнату? — спросил он, и голос его стал серьёзнее. Он смотрел на меня с участием, от которого защипало глаза.

— Да, — вздохнула я, отворачиваясь. — Из общаги выгнали. Подруга подставила: мы не должны курить на кухне, а она закурила. Когда комендант пришла, свалила на меня. Пришлось брать академ на месяц, искать жильё. Антонина Семёновна, — я кивнула на стену, — хороший человек, но дотошная. Врывается без стука: то посуду не помыла, то плиту испачкала, то туалетной бумаги нет, то духами сильно пахнет. Она как тень — везде.

— Сколько тебе осталось? — он отпил вино, не отрывая от меня взгляда.

— Полгода, — я пожала плечами. — Но в университете сейчас что-то странное: куратор уволился, никто не знает, что будет. Может, и не доучусь вовсе.

— Мы творцы своей судьбы, — мягко напомнил он мамины слова. — А молодой человек?

— Объелся блинов, — ответила я, и он странно на меня посмотрел. — В прямом смысле! Игорь часто приходил в гости, и я пекла блины. Он на них поправился, набрал килограммы, обвинил меня во всех своих проблемах и ушёл. Сказал, я его «сбила с пути здорового питания».

— Сто лет не ел блинов, — признался он, и в голосе послышалась грусть.

— Увы, яиц и муки нет, — развела я руками и, уже допив бокал до дна, вдруг почувствовала, как внутри всё переворачивается. Может, вино было прокисшим, может, я просто дико соскучилась по чужому теплу — но я неожиданно, почти безотчётно, наклонилась и поцеловала его.

Глава 3

— Ещё и ребёнка притащила! — возмущалась она, тыча пальцем в сторону Маши, которая на руках у незнакомца начала краснеть от натуги.

— Антонина Семёновна, — взяв Мари на руки, начала я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело. Девочка пахла молоком и сном, и я машинально погладила её по спинке, пытаясь унять дрожь в собственных руках. — Во-первых, почему вы ворвались ко мне в комнату без стука? Во-вторых, почему вы орёте? В-третьих, что вы имеете против ребёнка?!

— Ты ж глянь на эту шалаву! — женщина всплеснула руками, и её цветастый халат распахнулся, обнажив мятый ночной халат. — Я её пригрела, обогрела, а она шипит! Гадюка настоящая!

— Женщина, — услышала я низкий, твёрдый голос незнакомца. Он как раз встал с дивана — высокий, слегка взъерошенный после сна, но с собранным, холодным взглядом. — Прекратите оскорблять девушку.

— А ты ещё кто? — Антонина