Королева Неверленда - Никки Сент Кроу

бы к психотерапевту, чтобы разобраться в этих чувствах, старых травмах и страхе перед будущим, но как мне объяснить ему Питера Пэна, звёздного бога? Вейна, бармаглота из Страны Чудес? Каса и Баша, крылатых королей фейри, которые с помощью магии могут заставить пиршество появиться прямо перед тобой, а затем мгновенно его отнять?

Меня бы упекли в психушку. А живи я в прошлом веке, мне бы сделали лоботомию.

Мою тревогу ещё сильнее разжигает тот простой факт, что я займу место, от которого сестра близнецов отказалась лишь совсем недавно.

Тилли оставила при дворе фейри зияющую пустоту, которую я даже мечтать не могу заполнить.

Может, подсознательно, к лучшему это или к худшему, я даже почти рада, что фейри противятся моему восхождению на трон. Потому что, если они откажут мне в короне, мне не придётся узнавать, что на самом деле я не справлюсь с этой ролью. Или, что ещё хуже, если я не смогу принять на себя роли, которые отводят мне Пэн, Вейн и близнецы, то, возможно, мне вообще не место в Неверленде. А возвращаться домой я отказываюсь.

Я думала, что уже оставила всё это позади.

Думала, что сумела по-новому взглянуть на собственную ценность.

Думала, что верю в своё право находиться в Неверленде.

Думала, что верю: Шлюшка Уинни может быть на вершине.

Но из-за противостояния фейри сомнения снова начинают закрадываться в мою голову.

Я вновь тереблю узел, проверяя путы. Баш пристально наблюдает за мной, сгорбившись и балансируя на краю стола, пока я сижу на стуле, зажатом между его ног.

— Мы поговорим с Дореном, — говорит Кас и снова берёт карандаш, грифель шуршит по бумаге, пока он заштриховывает нарисованные лепестки. — Уверен, мы сможем договориться.

Баш фыркает.

— Не думаешь, что с ним можно будет договориться? — поднимаю я на него взгляд.

Баш сжаливается надо мной и ослабляет одну из петель.

— Думаю, он вполне разумный мужчина. Но он также входит в линию наследования, он дальний кузен нашего отца. И он чрезвычайно могущественен. Вот здесь, — говорит он и указывает на перекрестье верёвок.

Я зажимаю его зубами и тяну, и вся сложная вязь узлов распускается.

— Браво! — хлопает мне Баш.

Солнце любит и его, лаская щёку слабым сиянием.

— Это ты разгадал. Не я, — хмурюсь на него.

— Ты проявила терпение и приложила усилия.

Я хмурюсь ещё сильнее. Отбрасываю верёвку и сползаю ниже на стуле.

— И насколько могущественен Дорен?

— Его иллюзии лучше наших, — говорит Кас.

— Едва ли, — оскорблённо скрещивает руки на груди Баш.

— Он мог бы обмануть даже нас, — Кас делает несколько коротких штрихов карандашом. — Иллюзия, возможно, продержалась бы недолго. Но ему хватило бы и нескольких секунд, чтобы одолеть нас.

Моя тревога усиливается.

— Может, пока просто не будем ворошить это потенциальное осиное гнездо моим королевским титулом и оставим Дорена в покое?

Я прекрасно понимаю, что поджимаю хвост и убегаю.

— Ни за что, — в один голос отвечают близнецы.

Я вздыхаю. Живот ноет, голова раскалывается. Я уже немного поплавала в океане ради физической нагрузки. Позавтракала английским маффином с джемом, хотя в Неверленде их так не называют, поэтому я начала называть их невер-финами. Кас с утра сварил мне кофе, так что и кофеина я получила предостаточно.

Я просто чувствую себя… нездоровой. Беспокойной. Словно лишённой опоры.

Может, мне нужно пить больше воды?

Где-то вдалеке, в доме на дереве, с грохотом захлопывается дверь, и несколько секунд спустя в арочном проёме библиотеки появляется Вейн.

Ощущение потери опоры возвращается, словно меня швыряет по волнам.

Его чёрные волосы мокрые и зачёсаны назад. Несколько капель воды цепляются за кожу, словно назойливые маленькие ду̀хи.

Тёмная Тень Неверленда, первобытная сущность, которую мы с Вейном делим, шевелится, словно кошка, которая медленно и лениво потягивается в пятне солнечного света.

Внимание Вейна — мой хлеб насущный, которого мне всегда мало.

Закормите меня углеводами.

Он смотрит на меня. Опускает взгляд на верёвку. Кривит рот. Однажды он очень строгим голосом сказал мне:

— Дарлинг, никогда не позволяй близнецам связывать тебя.

Но уж в чём-чём, а в ненасытной тяге ко всему, что мне когда-либо запрещали делать, мне не откажешь.

И тут, блядь, возникает вопрос: почему же я отступаю перед испытанием, которое бросили мне Дорен и его союзники-фейри?

Потому что в этом я трусиха.

— Я разбужу Пэна, — говорит Вейн и исчезает из виду, а стук его сапог удаляется в сторону гробницы Питера Пэна.

Вейн застаёт меня мрачно сидящим в кресле, с зажатой между костяшками пальцев горящей сигаретой. На приставном столике включена лампа, но здесь всё равно царит гнетущая тьма.

Я всё ещё чувствую в воздухе вкус дневного света.

Внутренняя дверь моей гробницы со скрипом открывается, и слабая полоса света проникает внутрь, огибая широкие плечи Тёмного. Вместе с ним до меня доносится запах солёного воздуха и потёртой морочной ягоды2. Это тут же напоминает мне о Дарлинг.

Уинни Дарлинг.

Нашей Дарлинг.

Каждый день после полудня она плавает в океане, а сразу после близнецы кормят её поджаренным хлебом, щедро намазанным солёным сливочным маслом и морочным джемом.

Почувствовав моё настроение, Вейн закрывает за собой дверь, а затем прислоняется к стене рядом с ней. Он не торопится, позволяя мне утопать в нарастающем приливе собственного раздражения.

Достаёт сигарету и прикуривает, заслонив огонёк ладонью. Яркое оранжевое пламя скользит по его лицу и тут же гаснет.

Вейн глубоко затягивается и сутулится так, что выглядит одновременно скучающим и смертоносным.

Выдыхает дым.

— Почему ты сидишь здесь и мрачнеешь?

— Я не мрачнею, — быстро, с вызовом отвечаю я.

Кончик сигареты вспыхивает жаром, когда он делает ещё одну затяжку.

Молча ждёт.

Я продолжаю дуться, докуриваю свою сигарету и тушу её в стоящей рядом пепельнице.

Вейн всегда умел читать моё настроение. Ещё до Уинни Дарлинг, до того, как он принял в себя Тёмную Тень Неверленда. До всего.

— Приближается летнее солнцестояние, — говорю я. — Самый длинный день в году.

Сигарета становится всё короче.

За пределами моей гробницы солнце приближается к краю света, а моё нетерпение растёт.

Я вздыхаю.

— Я торчу здесь, в темноте, пока вы с Дарлинг и близнецами резвитесь в океане и жрёте морочные тарты под грёбаным солнцем, — я стону. — Доволен?

— О нет, — насмешливо произносит он. — Всемогущему звёздному богу приходится терпеть несколько часов в одиночестве и темноте, пока детишки играют без него. Как же его нежное сердце это переживёт?

— Господи. Ты мудак.

Он снова затягивается сигаретой, выдыхает дым и отталкивается