Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Плакала, просила помочь. У Марека Север, альфы-вдовца, двое волчат. Младший каждую ночь уходит в зверя и воет на стену. Старшая притворяется взрослой и не плачет вообще. Жена погибла в лесу, по официальной версии. Дора варит им отвары, но они не держат.

Я смотрела на веточку и молчала. У меня в голове медленно вставала картина: два ребенка, одна кухня, холодный дом, в котором пахнет железом, потому что мужчина тоскует, а дети это считывают.

— Мне не до детей сейчас, — сказала я. — У меня своего дела нет.

— Именно поэтому тебе туда, — ответил Север. — Ты не будешь матерью. Ты будешь руками. Детям нужна няня, которая знает, как трава ложится в сон. Стая тебя не тронет, потому что дом альфы — единственное место, куда совету хода нет. Если ты войдешь туда с ключом от собственного ремесла, а не с просьбой о защите, ты выйдешь оттуда с чем-то, что можно показать на сходе. С работой. С запахом, который пахнет не слухом, а делом.

— Я не пойду в чужой дом ребенком к альфе, — сказала я, и мой голос был тверже, чем я сама.

— Ты пойдешь няней, — поправил Север. — Это другое слово, и в нем есть зарплата, и в нем есть право уйти, когда контракт закончится.

Я взяла веточку, растерла между пальцами. Пустырник пах горько, по-матерински, и у меня на секунду перехватило горло. Я подумала о собственной матери, которая умерла, когда мне было семь, и о том, как старшая сестра тогда впервые сварила мне этот отвар и сказала: «Пей, это от страха». Я была тогда младше Лучика.

— Север, — сказала я, — если я войду в этот дом, мне нужно право на условия. Не на подачки. Я буду учить их рисовать. Я буду варить им сон-траву. Я буду читать их страх по запаху. Но я не буду сидеть за столом как будущая жена. И я не буду молчать, если альфа решит, что дети должны слушать его страх, а не свой.

Старик посмотрел на меня так, как будто я впервые за утро сказала что-то, что его не удивило.

— Эти условия ты скажешь не мне, — ответил он. — Ты скажешь их Мареку. И если он их не примет — уходи в ту же секунду, не оставляй за собой саквояжа, потому что саквояж — это ты.

Я кивнула, сложила веточку обратно в бересту, спрятала в саквояж рядом с собственными мешочками. Надела лямку на плечо. Встала.

— Я пойду сейчас, — сказала я. — Пока снег не замел дорогу и пока совет не решил, что я вообще не существую.

Север молча кивнул и снова опустил голову к карте корней. У двери я обернулась.

— Если меня выгонят, — сказала я, — я вернусь и сожгу тебе всю махорку.

— Иди, — бросил он мне в спину. — И не забудь соль. У них на кухне вечно пересолено.

Я вышла на крыльцо. Снег падал крупно и не таял. У меня в саквояже лежали пустырник, сон-трава и собственная гордость, которая весила больше любого ключа. Где-то за лесом, в холодном каменном доме, двое детей не спали, и это была единственная работа, которая сейчас пахла правильно.

Я пошла по дороге, не оглядываясь.

До северской усадьбы было семь верст по зимнику, и я считала их не по столбам, а по запахам: сначала пахло прелой яблоней, потом навозом и дымом, потом просто снегом, и под снегом — железом и псиной. Я шла быстро, чтобы не успеть передумать. Саквояж бил по бедру, и я впервые была рада, что он тяжелый: когда лямка врезается в плечо, ты перестаешь думать о том, как тебя назвали на рынке.

Ворота были открыты. Не гостеприимно — настежь, как у дома, в котором не ждут чужих, а своих уже не считают. На столбе у калитки висел фонарь, не зажженный, и на снегу под ним лежала свежая волчья метка: когти процарапали дерево коротко, по деловому. Я перешагнула порог и почувствовала, как от ворот потянуло запахом шерсти и холодного жира. Дом пах зверем, который не спит.

Дора встретила меня на крыльце. Она была ниже меня на голову, шире в плечах, и руки у нее были красные, как у человека, который только что мыл чужие кастрюли.

— Ты от Севера? — спросила она вместо здравствуй.

— От него, — ответила я. — С пустырником и без иллюзий.

Она посторонилась, и я вошла. В сенях пахло вчерашним хлебом и подмокшей шерстью, на лавке лежала детская куртка, слишком маленькая для любого из детей, которых я ожидала увидеть. Я машинально отметила, что куртка мужская, и что рукав оторван по шву, а не по ткани: значит, ребенок срывался в зверя и застрял в одежде. Я не стала спрашивать. Я подняла куртку, положила на гвоздь у двери — туда, где у нормальных людей висят полотенца.

— Идем, — сказала Дора. — Дети наверху. Младший опять не спал.

Лестница была дубовая, стертая посередине, и я пошла по ней так, чтобы ступени не скрипели. Это не хитрость: я так ходила в собственной школе, когда не хотела будить учеников. Дора посмотрела на мои ноги и кивнула.

Детская была на втором этаже, в самом конце коридора, за двойной дверью, которую, видимо, приладили после того, как кто-то начал выть. На пороге я остановилась. Из-под двери тянуло тем самым железом, к которому я принюхалась у ворот, только гуще, с примесью пота и мочи, и под всем этим — тонкая нота полыни, как будто здесь когда-то держали сушеные травы и забыли снять.

— Подожди, — сказала я Доре. — Мне нужно войти одной.

— Он не дает к себе никому, — ответила она.

— Он мне даст, — сказала я. — Я пришла с пустырником, а не с приказом.

Я толкнула дверь. Внутри было полутемно: одна свеча на комоде, окно занавешено одеялом, на полу — угольные рисунки, размашистые, детские. Я переступила порог, присела на корточки и положила саквояж на пол. Не стала доставать травы. Не стала говорить «здравствуй». Просто села спиной к двери, открыла саквояж и начала перебирать мешочки вслух: ромашка, мята, мать-и-мачеха, шалфей. Называла каждое имя ровным голосом, как будто считала белье.

Тишина за спиной сначала загустела, а потом из нее выпал звук — короткий, сдавленный, детский. Я не обернулась. Вытащила из саквояжа угольный карандаш — мой, не их, — положила рядом с собой на пол.

— Я Таис, — сказала я. — Я не мама. Я не тетя. Я буду здесь, пока вы не перестанете пахнуть страхом. Если хочешь —