Овечки изгнанной графини - Люсия Веденская

в глазах все еще оставался след того странного сна. Она слегка тряхнула головой, будто отгоняя мысль, и улыбнулась самой себе: графская дочь не имеет права хмуриться без причины.

Служанка подала ей легкий плащ для прогулки по саду. Аннет накинула его на плечи и направилась к двери, решив, что утро будет потрачено на привычные занятия: немного музыки, немного чтения, а потом прогулка. Все как всегда — пока отец не позовет ее в кабинет.

В музыкальной комнате стоял рояль, когда-то привезенный из столицы. Аннет села за клавиши, провела пальцами по слоновой кости и наиграла несколько простых аккордов. Звуки прозвучали звонко, но инструмент уже немного расстроился. Когда-то его обслуживали лучшие мастера, теперь же приходилось довольствоваться редкими визитами местного настройщика.

После получаса музыки Аннет взялась за рукоделие. Вышивка успокаивала ее, хотя раньше она считала это занятием скучным. На коленях у нее лежал кусок ткани с недошитым узором. Нить путалась, игла время от времени цеплялась за ткань — и Аннет улыбнулась: вот уж точно не то, чем можно хвастаться на балах.

В комнату заглянула ее компаньонка, мадемуазель Лизетт, худощавая француженка с вечной склонностью к ворчанию.

— Миледи, вы забыли про корреспонденцию, — напомнила она, подавая несколько писем.

Писем оказалось немного: два приглашения на светские приемы и одно сухое напоминание о задолженности за поставку вина. Аннет бегло просмотрела их, вздохнула и отложила в сторону.

— Кажется, меня зовут лишь из вежливости, — сказала она, возвращаясь к вышивке. — Или по обязанности.

Лизетт пожала плечами.

— Ваша фамилия все еще открывает двери. Но двери становятся все уже.

Аннет покраснела и упрямо уткнулась в иглу с ниткой. Она не позволит никому говорить о ее семье так, словно это прошлое, а не настоящее.

Чуть позже она вышла в сад. Дорожки заросли травой, розы требовали ухода, и все же здесь сохранялся особый уют. Аннет медленно шла по аллее, расправив плечи. Пусть дом терял былое великолепие, но она — нет.

А где-то в глубине сознания все еще звучал странный сон: смех дам, золотая прялка и слова о тех, кто теряет все, чтобы начать заново.

Аннет вернулась из сада в дом и уже собиралась подняться в свою комнату, когда лакей почтительно остановился у лестницы.

— Миледи, его сиятельство граф просил напомнить, что сегодня вечером ждет вас в своем кабинете, — сказал он с поклоном.

Она едва заметно нахмурилась, но кивнула, сохраняя спокойствие.

— Передайте отцу, что я непременно приду.

Аннет поднялась по ступеням с прямой спиной. Разговор с отцом, какой бы он ни был, казался ей чем-то далеким. Она еще не знала, что именно этот вечер положит конец ее привычной жизни.

Глава 2

Овцы вместо титула

Вечер опустился на особняк незаметно: свечи в коридорах зажгли рано, но все равно казалось, что света стало меньше, чем в другие вечера в доме. Длинные тени легли по коврам, портреты на стенах смотрели серьезнее обычного, а где-то внизу все еще пахло ужином, который Аннет так и не доела.

Лакей проводил ее до двери кабинета и, поклонившись, отступил.

— Его сиятельство ждет вас, миледи, — произнес он почти шепотом.

Аннет выпрямила спину. Она чувствовала, как сердце стучит быстрее, хотя внешне старалась казаться спокойной. Что может быть такого важного, что отец выбрал для разговора вечер?

Деревянная дверь с тяжелой резьбой казалась массивнее, чем обычно. Аннет коснулась бронзовой ручки и глубоко вдохнула. Вечер обещал перемены, и она вдруг остро это почувствовала — так же, как утром ощущала странный сон о прялке.

Она толкнула дверь и шагнула внутрь.

Кабинет встретил ее запахом старой бумаги, воска и чуть горьким ароматом вина. Когда-то это помещение считалось сердцем дома: здесь принимали гостей, подписывали договоры, обсуждали судьбы. Теперь же оно казалось тише и строже.

Тяжелые шторы скрывали половину окон, на полках стояли книги в тисненых переплетах, кое-где покрытые пылью. Картины в золоченых рамах слегка потемнели, и лишь огонь камина оживлял их, бросая красноватые отблески.

У письменного стола сидел ее отец. Волосы его поседели сильнее, чем год назад, плечи будто согнулись под тяжестью забот. Но в движениях оставалась привычная графская сдержанность: он медленно отложил перо, поднял взгляд на дочь и чуть нахмурился.

— Аннет, садись, — сказал он негромко, указывая на кресло напротив.

Она опустилась на мягкую обивку, чувствуя, как напряжение в комнате становится почти осязаемым.

Отец некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Тишина нарушалась лишь потрескиванием дров в камине.

— Нам нужно поговорить серьезно, — наконец произнес он. — И я прошу тебя выслушать меня внимательно, без капризов и возражений.

Аннет приподняла подбородок, пытаясь сохранить достоинство. Но сердце стучало быстрее: слишком уж непривычно звучал его голос — не строгий, а усталый.

— Наше положение изменилось, — начал он медленно и провел рукой по виску, будто хотел стряхнуть с себя усталость. — Ты уже, наверное, замечаешь: меньше слуг, меньше писем, меньше приглашений.

Аннет напряглась, но кивнула.

— Долги накапливались годами, — продолжил отец. — И теперь они стали выше того, что я могу удержать. Земли у нас уже отобраны, часть имения конфискована короной, а титул… титул остался только именем.

Она открыла рот, но тут же закрыла: слова отца звучали так, словно он произносил приговор.

— Что же будет с нами? — все-таки выдохнула она.

— «Мы» — это, по сути, уже только ты, — ответил граф. — Я слишком стар, чтобы что-то менять. К тому же, наверняка, мне не смогут просто простить все долги. Но у тебя впереди жизнь. И я должен сказать тебе прямо: от особняка нам придется отказаться. Все, что у тебя остается, — это маленький дом на окраине и несколько овец, доставшихся от твоей бабки.

— Овцы? — переспросила Аннет так, словно слово было ей незнакомо. — Вы хотите сказать, что я… я должна пасти их?

В ее голосе прозвучали и ужас, и смешок одновременно.

Отец нахмурился, но уголки его губ дрогнули:

— Пасти, продать всех или продавать только шерсть — решать тебе. Но это твое наследство, и другого у тебя нет.

Аннет вскинула подбородок:

— Если уж я должна пасти стадо, то уверяю вас, что я справлюсь. И мои овцы будут не хуже графского герба!

Отец тихо рассмеялся, но в смехе слышалась горечь. Он протянул руку и накрыл ее ладонь своей:

— Не смей опускать голову, Аннет. Ты моя дочь. И даже если у тебя останется только пара барашков и старый дом, помни, что титул у тебя в крови. И он сильнее любого позора.

Она кивнула, хотя сердце