Развод. Исцеление - Ева Шах

Георгий вошёл на кухню уже одетый. Тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук в тонкую полоску. Безупречный. Он всегда был безупречен снаружи. Внутри я теперь не поручилась бы ни за одну деталь.

— Доброе утро, Оксана, — сказал он с тем холодным благородством, которым обычно разговаривал с людьми, чьё присутствие нужно было терпеть.

— И тебе не болеть, — отозвалась она.

Я поставила перед ним чашку кофе.

Он глянул на часы.

— Не успею.

— Ты же сказал, завтракать не будешь.

— Кофе тоже не успею.

Я кивнула и потянулась убрать чашку, но он уже взял телефон и шагнул к двери.

— Георгий, — позвала я.

Он обернулся. В прихожей, на фоне зеркала, в котором отражались мы оба. Я в домашнем халате, бледная, с распущенными волосами. Он — собранный, дорогой, готовый к жизни, в которой для меня с каждой неделей оставалось всё меньше места.

— Сегодня вечером ты будешь дома? — спросила я.

— Не знаю. Может, поздно.

— У нас годовщина через три дня.

Я не собиралась это говорить. Не хотела напоминать. Но слова уже вышли, повисли между нами, как унижение, которому я сама открыла дверь.

Он моргнул.

— Я помню.

И соврал так спокойно, что у меня заледенели пальцы.

— Конечно, помнишь, — сказала я и улыбнулась. Не ему. Себе, чтобы не расплакаться раньше времени.

Он ушёл.

Дверь закрылась мягко, почти бережно.

Оксана смотрела на меня молча.

Я подошла к окну. Наш двор внизу жил своей утренней жизнью: мамы с детьми, мужчина с собачкой, курьер на велосипеде, дворник в оранжевом жилете. Георгий сел в машину. Не поднял голову. Не поискал меня взглядом. Просто выехал со двора так, будто дома его никто не ждал.

— Поезжай за ним, — вдруг сказала Оксана.

Я обернулась.

— Что?

— Поезжай. Сейчас. Если хочешь знать правду — не сиди у окна, как вдова при живом муже.

— Ты ненормальная.

— Зато не слепая.

Я отвернулась, но её слова уже впились в меня.

Поезжай.

Не сиди.

Узнай.

Во мне боролись две женщины. Одна хотела сохранить остатки достоинства. Другая — остатки семьи. А третья, самая страшная, уже хотела увидеть всё собственными глазами, чтобы перестать уговаривать себя.

— Юль, — тихо сказала Оксана. — Если ты сейчас опять останешься дома, ты потом всю жизнь будешь вспоминать именно это утро. И ненавидеть себя не за то, что он сделал, а за то, что ты испугалась посмотреть правде в лицо.

Я стояла, вцепившись пальцами в подоконник.

Потом резко развернулась, пошла в спальню, сорвала с вешалки платье, джинсы, свитер — всё подряд. Переоделась за три минуты. Руки дрожали так, что молния на сапоге не сразу застегнулась.

— Молодец, — сказала Оксана уже в прихожей. — Ключи взяла?

— Взяла.

— Телефон заряжен?

— Да.

— Если что — звони мне сразу.

Я кивнула.

— И Юль…

Я подняла глаза.

Сестра подошла ближе, взяла меня за плечи и посмотрела так, что у меня защипало в носу.

— Что бы ты там ни увидела, виновата не ты. Запомни это заранее. Иначе потом тебя сожрёт.

Я не ответила. Просто выскочила за дверь, пока не передумала.

На улице было промозгло. Март ещё не решил, быть ему весной или остаться зимой. Воздух был сырой, небо низкое, ветер шёл под воротник так нагло, будто имел на это право. Я села в машину, завела мотор и выехала со двора.

Сначала мне казалось, что я совершаю безумие. Потом — что опоздала. Потом — что, если я его не найду, мне станет легче. Потом — что, если найду, я умру прямо за рулём.

Но я нашла.

Его чёрный внедорожник стоял у частной клиники на Пречистенке.

Я припарковалась через дорогу, так, чтобы меня не было видно сразу. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрела на стеклянные двери клиники и не понимала, почему именно клиника. Не ресторан. Не гостиница. Не офис. Клиника.

Через пять минут дверь открылась.

Сначала вышел Георгий.

Потом — она.

Высокая, светловолосая, в молочном пальто и светлом платье под ним. Совсем девочка. Я увидела её профиль, длинную шею, тонкие пальцы, которыми она придерживала сумку, и меня обожгло такой острой, такой унизительной догадкой, что в глазах потемнело.

Она улыбалась ему. Не как случайная любовница. Не как девушка, которая боится, что её увидят. Она смотрела на него так, будто уже получила от жизни обещание.

А потом Георгий положил ладонь ей на живот.

Бережно. Медленно. Так, как когда-то клал мне.

Мир не рухнул. Он не треснул пополам. Не зазвенел.

Он просто исчез.

Я сидела в машине, вцепившись в руль, и смотрела, как мой муж открывал дверцу ей, как она садилась, как он наклонялся к ней с каким-то особенным лицом — лицом мужчины, у которого впереди было будущее.

Не со мной.

С ней.

И с ребёнком.

Меня затошнило так резко, что я едва успела распахнуть дверь и выскочить на улицу. Воздух обжёг горло. Я согнулась, упёршись ладонью в капот чужой машины, но меня не вывернуло — только подступила пустая, страшная судорога, как будто организм тоже не знал, что делать с таким количеством боли сразу.

Я выпрямилась, дрожащей рукой достала телефон и открыла камеру.

Успела снять только одно: как Георгий, прежде чем обойти машину и сесть за руль, снова коснулся её живота и что-то сказал, от чего она рассмеялась и потянулась к нему.

Я не слышала слов.

Но всё поняла.

Пальцы онемели. Телефон едва не выпал. Я смотрела на экран, на эти несколько секунд чужого счастья, и внутри у меня поднималось что-то настолько чёрное, что стало страшно.

Не от того, что он изменял.

Не от того, что у него будет ребёнок.

А от того, что он жил этой жизнью уже давно. Без меня. Параллельно. Спокойно. Уверенно. И возвращался домой так, будто я была просто удобной мебелью, которую пока некуда вынести.

Машина Георгия тронулась с места.

Я не поехала за ними.

Не смогла.

Села обратно за руль и замерла, глядя прямо перед собой. Внутри была тишина. Оглушительная, белая, как в операционной перед разрезом.

Потом меня снова замутило.

Я открыла бардачок в поисках воды, ничего не нашла, уронила на пол какие-то чеки, салфетки, старую помаду. И вдруг среди этого хлама увидела упаковку теста.

Того самого.

Я купила его позавчера. Тайком от всех. Потому что задержка была уже девятый день, грудь ныла, а по утрам я просыпалась с этой странной тошнотой, которую слишком хорошо помнила.

Я тогда не решилась.

А сейчас смотрела на тонкую коробочку