Игра в измену - Мари Соль

— исключительно гостевой, на показ. Тут кухня, столовая, гостиная, веранда. На втором наша спальня и спальни детей. Ну, а на третьем, есть ещё пару спален, если вдруг кто-то из мам соизволит нагрянуть.

Хочу прокричать, что я дома. Но крик застревает в горле…

Я стою на пороге гостиной. От коридора её отделяет круглая арка из дерева. Внутри диван, большой кинотеатр и столик. Ковёр из искусственного меха вторит общему стилю.

Я — не сторонник ношения натуральных мехов. А точнее, категорически отрицаю это! Зачем? Если в наше время есть вполне доступная и красивая альтернатива — экомех.

Вот из него и сделан наш ковёр. Светло-коричневый. Такой же, как шерсть у джек-рассела, нашей собаки.

Вот только сейчас на ковре не пёс стоит на четвереньках. И держит во рту свою игровую палку…

Почти полностью голый, в одних боксерах, на четвереньках стоит посреди ковра мой Димка. В зубах он сжимает собачью резиновую кость… Нет, это точно она! Та самая, которую дети бросают Шустрику, а он бежит за ней вприпрыжку, чтобы найти и вернуть…

Ну, так вот! Он держит её и рычит, как собака. И всё бы ничего! Я бы даже сказала, что будь он один, я бы отвернулась. Мало ли кто как снимает стресс, накопленный долгой и тяжёлой неделей?

Но всё дело в том, что на нём, оседлав, сидит наша домработница, Люда. Она тоже полуголая. Ведь костюм горничной, который ей, безусловно, мал, вряд ли можно считать одеждой. Он так и впивается в её аппетитные бока. Груди так и подавно вываливаются наружу! Ляжки так плотно обхватили бока моего ненаглядного. А в левой руке она держит…

О, господи, что это? Кнут? Плётка? Ремень?

— А, ну! Пошёл! — покрикивает не своим голосом на моего мужа, и хлещет его этой плёткой по заднице.

Тот поскуливает. То ли притворно, то ли ему, правда, больно?

— Плохой пёсик! Плохой! Будешь наказан! Ты понял? Будешь наказан! — и ещё один удар предвещает новый скулёж, производимый стоящим на четвереньках Димой.

От всей этой сцены я никак не могу оторвать глаз. Хотя стоило бы! Наоборот, ещё внимательнее щурюсь и жалею, что не надела очки.

Наверняка, всё это имеет какое-то логическое объяснение? Иначе и быть не может!

— А ну-ка, ложись на спинку, гадкий пёсик! И покажи мамочке, как ты виноват! — пригвождает очередным ударом плётки Людмила моего… я не знаю, могу ли я так называть его? Мужа.

Тот, заскулив так жалобно и взаправдашне, и получив свободу от сжимающих пут, ложится на спину. И дрыгает… Э… Лапками? Или всё же ногами?

А Людмила между тем, встав над ним во весь рост, продолжает хлестать. А затем опускается на колени, опоясав ими тело дрожащего под ней, не то человека, не то пса…

— А ну-ка, покажи мне, как ты виноват! А ну, полижи! — приговаривает Люда, медленно двигаясь всё выше и выше к нему. Пока её… юбочка «горничной» не заслоняет лицо трепещущего под ней в нетерпении Дмитрия.

Я вижу летящую в сторону кость, которой игрался наш пёс Шустрик. Она катится по полу, и достигает места, где я стою.

Раздаётся характерный звук. Как будто кто-то с наслаждением чавкает…

Я всё смотрю на лежащую у моих ног собачью игрушку. Она из резины, кажется? По виду похожа.

Вспоминаю, как я покупала её для Шустрика, нашего пса. Он тогда был совсем ещё крохой, щенком. Такой забавный, игривый. И Машка с Иваном постоянно дрались за возможность потискать его…

— Оооо! — слышу женское, — Даааа! Хороший пёсик! Послушный пёсик! Мамочка очень довольна!

Хочу поднять глаза, чтобы узреть эту сцену. Но не могу! Понимаю, что увижу. Его, лежащего на спине. С лицом, скрытым под юбочкой горничной.

Её, в этом жутком и тесном костюме, с запрокинутой вверх головой, и раздвинутыми ляжками…

«Господи», — думаю я. И оседаю на пол. Пакеты шуршат. Я оставляю их на полу, а сама беру в руки кость. Брезгливо так…

«Надо будет Шустрику новую купить», — думаю в какой-то прострации. А ещё надо будет купить новый ковёр. И новый диван. Да и всё обновить в этой комнате.

Эти двое так увлеклись, что не видят меня, и не слышат. А я иду на кухню. Наливаю себе воды из графина. И жадно пью.

Глаза бы себе выцарапать! А ещё лучше, головой об стену. Чтобы забыть, всё, что только что увидела…

Спустя, наверное, минут двадцать, а может быть, и сорок. На кухню вбегает мой муж. Вид у него, мягко говоря «уставший». Но какой-то… Не знаю даже! Пресыщенный что ли?

Причёска всклокочена, как будто его таскали за волосы. Рот красный, а лоб влажный от пота. Не хочу думать, от чего ещё он может быть влажным…

Он так и остался в трусах. Кое-где на теле ещё виднеются красные отметины, оставленные плёткой.

Сначала он как будто не замечает меня. Я, наверное, слилась с интерьером в своём платье льняном?

— Как ты, любимый? — говорю, когда он, открыв холодильник, ищет, чем бы поживиться.

Медленно, как будто боясь убедиться в том, что я тут, он выглядывает из-за дверцы холодильника.

— Привет! — говорю, столкнувшись с ним взглядом, — Хороший пёсик! К ноге!

Произнеся это, я даже причмокиваю губами, как обычно делают, когда подзывают собак.

Димка сглатывает, и бутылочка пива, которую он достал, выпадает из пальцев на кухонный пол. А пол-то у нас на кухне плиточный! Так что она разбивается вдребезги. И пиво с шипением разливается лужей у его босых ног.

— Дмитрий Александрович, вы что-то разбили? — слышу голос Людмилы.

А вот и она сама, раскрасавица! Всё в том же наряде, который, странно, что не порвался по швам…

— Ой, — застывает она на пороге кухни и хватается за горло, — А-анна Аркадии-евна…

Я вздыхаю:

— Не знала, Людмил, что ты ещё и кинолог? Ну, и как? — я киваю на мужа, у которого явный стояк, — Поддаётся дрессуре?

А затем, насладившись безумством в глазах у обоих, полная достоинства встаю и выхожу в коридор.

Глава 2. Запах Люси

Я с трудом успеваю дойти до туалета и закрыться там. Меня рвёт! Буквально выворачивает наизнанку всем съеденным накануне у мамы.

«Ну, и ладно», — думаю я. Зато не потолстею. А то у мамы, как обычно: блинчики, печенье, жареная картошка со сметаной.

Рвёт меня долго и основательно. Я сижу на полу, возле унитаза. Отрываю клочок бумаги в розовый цветочек и вытираю рот.

Димка бьётся снаружи:

— Аня! Анюта! Открой! Я сейчас всё объясню!

«Скажи