Канцлер-дракон. Её тёмный защитник - Рина Мадьяр

Он делает один шаг в комнату, а воздух словно по команде сгущается, становится труднее дышать и одно лишь его присутствие давит на грудную клетку. Я замираю, не смея пошевелиться, чувствуя, как стучит пульс в висках.

Он словно сама опасность, уничтожившая дом Мистреи, только воплощённая в мужчине.

— Вы оказались живучи, — от его голоса по моему телу пробегает целый табун мурашек. — Лекарь говорит, что переломы срастутся, а одышка и слабость лишь следствие старой болезни, которую никто не лечил. Её мы тоже устраним.

Я не могу найти слов, лишь задерживаю дыхание, боясь услышать, что после всего этого меня всё равно ждёт казнь. Вся решимость куда-то испаряется, когда канцлер делает шаг навстречу, потом ещё один.

Он словно нарушает невидимую дистанцию между жертвой и палачом. Мощная рука замирает в сантиметре от моей щеки, словно желая коснуться, но вот глаза его словно смотрят сквозь меня, наполненные такой болью, что у меня невольно сжимается сердце.

— Зачем? — отчаянный вопрос срывается с моих губ и он резко выпрямляется, словно стараясь от меня отгородиться. Будто привидение увидел.

— С вами разберутся позже, — бросает он, прежде чем уйти.

Глава 2

Проходит день. Или два. Время в этой тихой, безупречной комнате течёт как-то по-другому. Оно измеряется здесь визитами служанок, сменой бинтов и долгими неподвижными наблюдениями из окна. Мне дают какой-то питательный раствор вместо еды, объясняя это слабым состоянием тела.

Моё тело, то есть тело Мистреи, медленно заживает. С каждым днём я чувствую больше силы в ногах, меньше острой боли в рёбрах. Но вместе с физической силой ко мне приходит отчётливое осознание того, что я оказалась в ловушке.

Канцлера не видно, но я чувствую его присутствие в каждом щелчке замка, в сдержанных шагах за дверью, в безупречной дисциплине, что царит в поместье. Это целый мир, отлаженный, холодный и абсолютно чуждый мне.

Иногда даже кажется, что он приходит по ночам к двери. Я отличаю его шаги от остальных с первого же визита, но зачем он делает это? Не заходит, ничего не говорит.

Кажется, неделя проходит с нашего первого и последнего разговора. Почему до сих пор нет стражи? Почему я ничего не слышу о казни? Кажется, я уже достаточно сильной выгляжу, чтобы моя казнь не была похожа на жалость к болезненной принцессе.

Я по всем бумагам единственная наследница на престол, оставшаяся в живых. Отец и братья Мистреи сделали всё, чтобы империя казнила только её, а сами они бесследно скрылись, оставив на плечи бедняжки столько боли и страдания.

Сегодня утром я решаю выйти на первую разведку. Дождавшись, когда служанка уйдёт, я подхожу к двери, и та, как и ожидалось, оказывается заперта. Прислоняюсь ухом к двери и слышу затихающий отдалённый обрывок разговора. Мужской голос, не знакомый мне, говорит что-то об отчёте для столицы:

— … упомянули только о нахождении под стражей особы крови Анрих, без деталей, как приказано.

Значит, моё присутствие здесь, в поместье это полу секрет. Империя знает, что я поймана, но не знает, что я нахожусь в его частной резиденции, а не в темнице. А, значит, что я могу использовать это в переговорах.

Жаль только, что выбраться отсюда никак. В королевстве была осень, а здесь, за окном уже лежит снег, и в одной ночной рубашке босиком я далеко уйти не смогу.

Вечером, когда сумерки уже окрасили снег синим, дверь отворяется без предупреждения. Канцлер появляется на пороге, словно грозовая туча, но на этот раз не в синем одеянии империи, а в простом тёмном камзоле и сапогах. Выглядит он так, словно только что вернулся с конюшни или долгого перехода по снегу. От него веет холодом, настоящим, зимним морозом, и взгляд цепких глаз в одно мгновение находит меня у окна, а не в постели.

— Окрепла, — кивает он, заходя внутрь и оставляя дверь за собой чуть приоткрытой. Не понимаю, хорошо это или плохо, но пока выбираю тактику молчания. Скольжу взглядом за его спину, пытаясь разглядеть, что там в слабо освещённом коридоре.

— Тебе интересно, что за пределами этой комнаты, — тихий голос, почти шёпот, задевает каждую струнку моей души. Он холоден, но в то же время проникает трепетным теплом в самую душу.

Канцлер подходит к камину, подбрасывает полено в камин, который постепенно начинает затухать, словно давая мне шанс сбежать. Проверяет? Горькая истина в том, что даже если сбегу сейчас, вариантов остаться в живых у меня мало.

А потому я покорно остаюсь ждать, продолжая игру в молчанку.

— Через неделю лекарь объявит тебя достаточно крепкой, чтобы выдержать дорогу, — начинает он и у меня сердце рушится куда-то вниз живота с холодным гулом. — В столице ждут. Император будет рад увидеть последнюю принцессу Анрих в цепях.

Сердце замирает и, кажется, я забываю, как дышать. Значит, это отсрочка?

— Здесь, — он делает лёгкий, но полный силы, жест рукой, обводя комнату, а будто и всё поместье. — Другие правила. Здесь я закон. И у меня есть своя воля.

Расстояние между нами сокращается, мужчина заглядывает в мои глаза так пристально, будто пытаясь разглядеть мою душу.

— Поэтому у тебя есть выбор. Сейчас он ничего не значит, но будет иметь значение позже. — Он делает ещё один шаг, оказываясь настолько близко, что запах снега и камина смешиваются с моим собственным. — Ты можешь попытаться бежать. Завтра. Или сейчас. Через эту открытую дверь. Двор патрулируют мои лучшие стражники, ловушки в лесу расставлены на добычу покрупнее. Есть шанс, пусть и мизерный, ведь ты сильна духом.

Он словно дразнит меня, предлагая невозможное.

— Или, — его голос становится тише, настолько, что при всём желании никто, кроме меня его не услышит, — ты можешь довериться мне. Остаться, и посмотреть, к чему приведёт этот путь.

Глава 3

Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, но я не слышу звука задвинутого засова. Остаюсь стоять у окна, вцепившись пальцами в холодный каменный подоконник, пока не прихожу в себя от слабости в руках. Морозный воздух, ворвавшийся с ним, ещё висит в комнате, смешиваясь с теплом догорающих поленьев. Довериться ему звучит как самое изощрённое издевательство. Довериться мужчине, чьи войска стёрли дом Мистреи с лица земли? Чьё имя шепчут со страхом даже его приближённые?

Ноги сами несут меня к порогу. Я замираю на самом краю, прислушиваясь. Тишина. Дверь и правда оказывается не заперта, а