Короткими шагами - Яната Таян

3. Дедушка

Полина

Я в спальне сижу на кровати. Не помню, как здесь оказалась. Вокруг никого, время завтрака. В руках сжимаю увесистый конверт. Сердце громко бьет в ребра. Пальцы не слушаются. Я с трудом цепляю край плотного конверта. Рву его. Извлекаю содержимое.

Сверху лежит сложенный вдвое гладкий холодный лист гербовой бумаги. Под ним копии разных документов. В самом низу старый, слегка помятый запечатанный конверт, а от него будто веет теплом.

Колючий ком подступает к горлу, и я начинаю с официального, суть которого улавливаю не сразу, продираясь сквозь дебри юридических терминов.

Нотариус Свиридов сообщает, что раз мне исполнилось восемнадцать и опека детского дома официально прекращена, пора, наконец, забрать принадлежащее мне по закону. Двухкомнатная квартира в центре крупного города все эти годы послушно ждала моего совершеннолетия. Оказывается, наше руководство оформило все бумаги еще тогда, когда меня только привезли в приют. Квартира находилась под доверительным управлением, а коммуналка все семь лет автоматически списывалась со специального счета, который дедушка успел открыть незадолго до аварии.

Дальше читаю совсем бегло. От меня требуется явиться в нотариальную контору в течение тридцати дней, чтобы получить свидетельство о праве собственности и… забрать остаток денег с того самого дедушкиного счета.

К горлу подкатывает тошнота, а глаза предательски щиплет.

Дедушка.

Он позаботился обо мне даже оттуда, из своего далекого небытия. Сделал все, чтобы его любимая внучка не осталась на улице.

Я откладываю сухие нотариальные бланки в сторону. Даже не пытаюсь вникать в юридические тонкости — сейчас все это совершенно неважно. Потому что меня ждет дедушка.

Я физически чувствую его присутствие здесь, в этой комнате. Словно он стоит где-то совсем рядом, у меня за спиной.

Бережно, едва дыша, я прижимаю старый конверт к груди. Слезы предательски обжигают глаза, размывая очертания комнаты. Вскрыть страшно до дрожи. Мне кажется, стоит только надорвать бумагу, и это призрачное ощущение того, что дедушка рядом, вмиг растворится в реальности.

Я утыкаюсь носом в угол конверта в безумной, детской надежде уловить родной запах. Но нет. Пахнет только сухой бумагой.

Это мгновенно отрезвляет. Я шумно выдыхаю, вытираю щеки и медленно надрываю край. Пальцы слегка подрагивают, когда я разворачиваю сложенный вдвое лист.

И начинаю читать.

Для Полинки в ее восемнадцатилетие.

Слезы с новой силой подступают к глазам, сердце сжимается, а я продолжаю читать:

Моя маленькая Полюшка.

Если ты читаешь эти строки, значит, тебе исполнилось восемнадцать, и я не смог быть рядом в этот день. Мне очень жаль. Знаю, что сейчас тебе страшно и, скорее всего, одиноко. Прости меня, малышка, за все прости. Я очень виноват перед тобой. Но чтобы ни случилось, знай, что я все делал по огромной любви и не мог поступить иначе.

Я купил для тебя квартиру, чтобы у тебя был свой тыл, своя крепость. На счету, который я оставил, должно хватить денег на первое время. Пользуйся всем разумно. Ты всегда была умной девочкой. Как же я хочу быть рядом в этот момент. Но значит, не получилось. Живи, моя девочка. Дыши полной грудью. Ничего не бойся. Ты обязательно должна быть счастлива. И прости меня, пожалуйста, прости. Я так виноват перед тобой! Люблю тебя сильно-сильно. Твой дедушка.

В груди давит так, что нечем дышать.

Почему? Дедушка! Почему ты ушел?

Зачем мы сели в эту проклятую машину? Зачем я выжила?

Как мне теперь дальше без тебя?

Чувствую себя одиннадцатилетней девочкой. Как в тот день болит и душа, и тело.

Я одна.

Мне страшно.

Нечем дышать.

Вокруг мельтешат чьи-то руки и тени.

Мне дают выпить противный, горький раствор.

Проваливаюсь в холодную темноту.

Может, это и есть смерть?

4. Две калеки

Полина

Открываю глаза.

Не умерла.

Видимо, еще не всеми «прелестями жизни» я успела насладиться.

Пытаюсь сообразить, что вообще сейчас происходит и почему я в горизонтальном положении.

Мелькают последние воспоминания.

Директор.

Письмо.

Дедушка.

Темнота.

Вибрация на тумбочке тут же возвращает в комнату.

На экране «Кира».

— Полина, ты что там вытворяешь, а? Что это за фокусы с потерей сознания? Я уже практически в аэропорт рванула. В моем преклонном возрасте нельзя так нервничать, — тараторит Кира, не давая вставить ни слова.

— Кира, ты всего на пять лет меня старше, — усмехаюсь я.

— Сначала доживи до моих лет, потом и поговорим. Я вся поседела. Знаешь, сколько здесь окрашивание седины стоит? Лучше тебе не знать, — бубнит подруга, а я в ответ лишь расплываюсь в улыбке.

— Вот ничего от тебя не скроешь. Кругом враги. Кто стукач, признавайся? — знаю, что подруга не сдаст, но попытаться стоит. — Ага, щаз. Так тебе и сказала. Источник информации разглашению не подлежит, — торжественно заявляет Кира.

Кто бы сомневался.

Кира — это мой личный глоток свежего воздуха. Она сама как вечный праздник: громкая, живая, настоящая. Без нее моя жизнь становится унылой и обыкновенной.

Она уехала, и сейчас такое ощущение, что случайно прихватила с собой самые яркие фломастеры. Вокруг все пыльное и блеклое, словно этот мир забыли раскрасить.

— Я очень скучаю, Кира, — ною в трубку и пытаюсь не давать волю слезам, которые сегодня подозрительно зачастили.

— Я тоже, малышка, — мурлычет в трубку. — Кста-а-ати! Не такая уж ты и малышка. Это кто у нас сегодня стал совершеннолетней? — кричит в телефон, что приходится подальше его убрать, чтобы не оглохнуть. — Поздравляю, Полли! Пусть у тебя исполняется все задуманное. Я тебя очень люблю.

Мы еще долго болтаем обо всем на свете, не обращая внимания на помехи в сети. Обсуждаем дедушкину квартиру, мою предстоящую операцию, наши планы… и ее руку.

С недавних пор мы с Кирой две калеки.

Кира сейчас в Европе, готовится к очередной операции. Я уже запуталась, какая она по счету. Четвертая? Пятая?

В нее стреляли прямо на работе.

Какой-то обезумевший родственник погибшей пациентки не нашел лучшего способа справиться с горем, кроме как прийти в клинику с пистолетом.

К счастью, мститель оказался плохим стрелком и попал Кире в предплечье, а не в жизненно важные органы.

В идеале этот косоглазый должен был промахнуться. Но видимо, судьба решила иначе — пуля все-таки настигла мою подругу.

После ранения работоспособность кисти так и не восстановилась до конца. Стоит Кире хоть немного перегрузить руку или понервничать, как начинается тремор.

Для реаниматолога это приговор. Дрожащие руки — закрытая дверь в профессию. Особенно для Киры, которая всегда и во всем привыкла быть лучшей