Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Она заметила. Я заметил, что она заметила. Никто не прокомментировал.

Два кресла. Я сел в дальнее — то, что у стены, спиной к углу, лицом к двери и окну одновременно. Ей осталось ближнее, у выхода. Тест. Если сядет без вопросов — понимает. Если спросит «почему вы выбрали это кресло?» — стандартная методичка, минус балл. Если начнёт объяснять, что «здесь нет правильных и неправильных мест» — минус три, и я встаю, и ухожу, и шесть месяцев отсижу молча.

Она села. Без вопросов. Без паузы. Как будто именно это кресло и собиралась занять.

Четыре балла.

— Я Марина Викторовна. Можно просто Марина, если вам так удобнее.

— Глеб.

Пауза. Она ждала, но не торопила, и тишина между нами не давила, а просто лежала, как нейтральная полоса, которую никто не обязан пересекать первым. На столике — карандаш, она взяла его и положила поперёк блокнота, не записывая. Просто держала в поле зрения, как якорь.

— Мне неудобно, — я откинулся в кресле, скрестив руки. Левая — в перчатке, правая — поверх. — Я здесь по направлению суда.

— Я знаю.

Она не открыла папку, не заглянула в бумаги. Знала и без них. Значит — читала до моего прихода. Готовилась. Ещё балл.

— Расскажите, что произошло.

— Сломал челюсть мужику в супермаркете.

Ни одна мышца на её лице не двинулась. Ни удивление, ни осуждение, ни то фальшивое «я вас не сужу», за которым всегда прячется суд. Ровная, как поверхность стола.

— Почему?

— Бил ребёнка.

— Своего?

— Своего. Шестилетнего. За банку горошка.

Пауза. Я ждал — сочувственного лица, ужаса, потянувшейся к ручке руки. Не дождался. Она просто смотрела — ровно, спокойно, как человек, который слышал вещи и похуже, и научился не вздрагивать, потому что вздрагивать — значит ставить свою реакцию выше чужой истории.

— Горошек — это серьёзно.

Я моргнул. Перечитал фразу внутри головы, проверил — нет, не ослышался. Она шутит. Со мной. С мужиком, которому суд приказал чинить голову, потому что он чинит чужие челюсти без лицензии.

Что-то дёрнулось в районе рта — мышца, которая четыре года не работала по назначению. Я её придавил. Контроль. Всегда контроль.

— Да. Зелёный.

Она чуть наклонила голову — как птица, которая оценивает, стоит ли доверять руке с крошками. Не кивнула, не улыбнулась в ответ. Просто — отметила. Сохранила. Карандаш в пальцах повернулся на четверть оборота, и она, кажется, этого не заметила.

Сеанс длился сорок минут. Она задавала вопросы, я отвечал — коротко, по делу, как на допросе, только без протокола и адвоката. Где служил — инженерные войска, Сирия. Сколько командировок — две. Чем занимаюсь сейчас — ничем. Есть ли семья — нет. Друзья — один, безногий. Работа — нет. Бегаю. Отжимаюсь. Хожу в магазин. Не ломаю людям челюсти. Обычно.

Она не лезла туда, куда я не звал. Не спрашивала про руку — хотя видела перчатку, и перчатка на левой руке в ноябре, когда правая — без перчатки, — это не мода, это история, и история эта лежала между нами на столике, рядом с графином, и мы оба делали вид, что её нет. Не спрашивала про ранение, про сны, про то, что я вижу, когда закрываю глаза и не контролирую. Обходила, как сапёр обходит подозрительный участок — не потому что боится, а потому что знает: рано. Сначала — периметр, потом — центр.

Грамотно. По-нашему.

Когда сорок минут истекли, я встал, застегнул куртку до горла, убрал руки в карманы — левую в перчатке, правую без.

— В следующий четверг, — она назвала время. — Если подходит.

— Подходит.

Я повернулся к двери, и на последнем шаге — обернулся. Сам не понял, зачем. Она уже смотрела в блокнот, и карандаш двигался быстро, мелко, и лицо — сосредоточенное, другое, не то, которое было обращено ко мне. Рабочее. Она уже не была со мной — она была с записями обо мне, и это различие — между «с ним» и «о нём» — я зафиксировал и убрал.

Спустился по лестнице, толкнул стеклянную дверь и оказался на крыльце, где воздух пах бензином от проехавшего автобуса и мокрым ноябрём. Бензин ударил в ноздри, и на долю секунды — долю, не больше — мир качнулся, как палуба, и вернулся. Я втянул воздух через рот, выпустил через нос. Техника. Работает.

У ограды, на тротуаре, в инвалидной коляске сидел Лёха. Камуфляжная куртка, вязаная шапка, сигарета в зубах, ноги — вернее, то место, где раньше были ноги — укрыты пледом цвета хаки, с дыркой на сгибе, которую он не зашивал принципиально, потому что «зашитый плед — это капитуляция, Ветер, а я не капитулирую». Он курил и смотрел на меня так, как смотрят на человека, который вышел из кабинета стоматолога: ну что, сколько вырвали?

— Ну чё, Ветер? — выдохнул дымом. — Как мозгоправша?

— Нормально.

— «Нормально», — передразнил, сощурившись от дыма. — У тебя всё «нормально». Погода — нормально. Жрачка — нормально. Жизнь — нормально. У тебя шкала из одного деления, Ветер. Ты как термометр, у которого отвалилась красная полоска.

— Лёха.

— Что?

— Заткнись.

— Не, ну серьёзно. Красивая хоть?

— Не заметил.

Лёха заржал — громко, хрипло, на всю улицу, откинув голову, так что шапка съехала на затылок, и прохожая с собачкой шарахнулась к бордюру, и собачка — пекинес, мелкий, в красном комбинезоне — гавкнула, и Лёха гавкнул в ответ, и пекинес заткнулся.

— Значит, очень красивая. — Он затянулся, выпустил дым и посмотрел на меня серьёзно. На секунду — не больше. — Ветер, ты ей там не ломай ничего. Мозгоправы — они хрупкие. Не как мы.

Я не ответил. Сунул руки глубже в карманы и пошёл к метро, считая шаги. На двести тридцатом поймал себя на том, что думаю не о шагах, а о фотографии на подоконнике. Подполковник. Медицинская служба. Кто он ей — отец, муж, наставник? И зачем он улыбается так, как улыбаются люди, которых уже нет в живых?

Я не стал додумывать. Не моё дело. Я здесь по направлению суда, и через шесть месяцев — свободен.

Протокол: войти, пройти сеанс, уйти. Не привязываться. Не замечать. Не