Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Выполняю.

ГЛАВА 1.

Дневник я вела с первого курса — не личный, рабочий. Толстая тетрадь в клетку, третья за этот год, с загнутыми уголками страниц и пятном от чая на обложке, которое я уже не пыталась оттереть. Пятно — круглое, коричневое, от кружки, которую я ставлю на обложку каждый вечер, хотя рядом — стол. Привычка, и даже психолог имеет право на бессмысленные привычки.

Почерк — мелкий, торопливый, понятный только мне и, наверное, криминалисту, если бы кому-то понадобилось расшифровывать записи клинического психолога из государственного ветеранского центра.

«Ветров Г. С., 36 лет. Боевой опыт — инженерные войска, минно-взрывное дело. Две командировки (Сирия). Ампутация левой кисти (протез, биомеханический, под силиконовой оболочкой, носит перчатку — чёрная, кожаная, тонкая, на правой руке перчатки нет). Направлен судом — ст. 116, побои. Обстоятельства: вмешался в избиение ребёнка в супермаркете, сломал челюсть отцу мальчика.

Первый контакт: закрытый, контролирующий, гипербдительный. Просканировал кабинет при входе — выходы, окно, расстояния (отметил высоту, газон под окном — я видела, как его взгляд прошёл маршрут). Выбрал дальнее кресло (спиной к стене, лицом к двери) — тест на мою реакцию. Не прокомментировала. Принял.

ПТСР — вероятный, не диагностированный. Маркеры: гипербдительность (навязчивый контроль пространства), эмоциональная ригидность (контролирует мимику — мышца у рта дёрнулась на шутку, подавил мгновенно), фрагментарный контакт (отвечает по существу, но информацию дозирует, как паёк). Чувство юмора — присутствует. Неожиданно. Горошек.

Заметил фотографию отца на подоконнике — секундная фиксация, потом сознательный отвод взгляда. Узнал форму? Определил звание? Или просто отреагировал на военную атрибутику — рефлекторно, как на своё? Перед уходом — обернулся. Не на меня. На кабинет. Фиксировал пространство или проверял — безопасно ли оставлять за спиной?

Не задавала прямых вопросов о ранении, триггерах, сне. Рано. Сначала — доверие. Он не из тех, кто открывается по расписанию.

Прогноз: длительный. Сложный. Перспективный — если не сорвётся.»

Я закрыла тетрадь, положила ручку на стол и посмотрела на свои руки — на коротко стриженные ногти, на ванильный крем, который высох и оставил белёсые разводы на костяшках. За окном темнело — в ноябре в Москве это случается задолго до того, как рабочий день подходит к финишной черте, и к четырём часам город уже выглядит так, будто кто-то накрыл его тяжёлым одеялом, из-под которого не пробивается ни один луч.

Ещё один. Закрытый, жёсткий, уверенный, что справится сам. Они все так приходят — с прямой спиной, с холодными глазами, с убеждённостью, что психолог им нужен примерно так же, как рыбе зонтик. Через два-три сеанса спина чуть расслабляется. Через пять-шесть — начинают говорить. Через десять — иногда — начинают слышать себя.

Иногда.

Но что-то зацепилось — и я не могла сформулировать, что именно. Не его ответы, не молчание, не протез, который он прятал под перчаткой с тщательностью, выдающей не стыд, а привычку контролировать каждый слой между собой и миром. Что-то другое.

Может быть — тот короткий взгляд на фотографию. Секунда, не больше, и он ушёл от снимка так, как уходят от могилы, у которой нет времени стоять. Или — то, как он обернулся в дверях. Не на меня. На комнату. Как будто запоминал — на случай, если не вернётся. Или — на случай, если вернётся.

Я одёрнула себя. Профессиональная дистанция, Марина Викторовна. Наблюдение — да. Интерпретация на основе одного сеанса — нет.

Следующий пациент — через пятнадцать минут.

Встала, налила воды из графина, выпила, убрала стаканы, поправила кресла — оба, чтобы стояли ровно, на одинаковом расстоянии от столика. Ритуал. Между пациентами — обнуление. Каждый, кто входит, должен войти в чистое пространство, без эха предыдущего. Без запаха чужой куртки, без вмятины на подушке кресла, без тепла, которое оставил тот, кто сидел до него.

Миша пришёл вовремя, как всегда — минута в минуту, словно опоздание на терапию было бы нарушением какого-то внутреннего устава, который он сам себе написал и сам же не мог нарушить. Двадцать четыре года, контрактник, тихий — такой тихий, что иногда я ловила себя на желании проверить, дышит ли он.

Садился в кресло аккуратно, руки на коленях — одна на другой, пальцы переплетены, как будто держал что-то невидимое и боялся уронить. Спина прямая, но не армейская — скорее больничная, как у человека, который привык сидеть ровно, потому что так сказали, и перестал спрашивать зачем. Смотрел мимо меня, не на меня, куда-то в точку на стене, где когда-то висел календарь, а теперь осталось пятно посветлее.

— Как неделя, Миша?

— Нормально.

— Что делал?

— Ничего.

Он не врал — в том-то и беда. Ничего — это буквально: не выходил, не звонил, не ел толком, не спал толком, существовал в своей однушке, как в капсуле, запаянной со всех сторон. Попытка суицида — полгода назад, таблетки, не довёл, скорая успела. С тех пор — центр, терапия, медикаменты. И эта тишина, от которой у меня внутри поднималось что-то тяжёлое и тревожное, потому что молчание Миши отличалось от молчания других ветеранов. Те молчали, потому что не хотели говорить.

Миша молчал, потому что не видел смысла.

Я задала ещё один вопрос — про сон. Он покачал головой: нет, без снов. И я знала, что «без снов» значит «не помню» или «не хочу помнить», и что его «нет» — это не ответ, а стена, которую он поставил ровно там, где я могла бы помочь, и которую я не имела права ломать, потому что стена — это тоже защита, и забирать защиту у человека, которому нечем защищаться, — преступление.

Сорок минут. Каждое его «нет» падало в тишину кабинета, как камешек в колодец — глухой звук и долгое, неслышное эхо.

Когда он ушёл, я сидела минуту с закрытыми глазами. Обнуление. Вдох — четыре счёта. Задержка — четыре. Выдох — шесть. Ещё раз. Ещё. Кресло подо мной ещё хранило тепло — его тепло, Мишино, и от этого — хуже, потому что тепло тела — признак жизни, а жизнь в нём — как огонёк зажигалки на ветру: то горит, то нет, и никогда не знаешь, какой порыв станет последним.

Потом — Сергей Палыч.

Сергей Палыч Козлов, пятьдесят шесть лет, Афганистан, медаль «За отвагу» и цирроз в начальной стадии. Приходил через раз — и через раз приходил пьяным. Сегодня — трезвый, что само по себе было событием, заслуживающим записи в дневнике крупными буквами