Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Сел в кресло, шумно выдохнул, потёр ладони о колени — привычка, нервная, которую я заметила на третьем сеансе и с тех пор считала: количество потираний = уровень тревоги. Сегодня — четыре. Средний уровень. Уставился на меня с выражением человека, который пришёл на экзамен, не зная ни одного билета, но рассчитывает на снисхождение преподавателя.

— Мариночка, я тут подумал.

— О чём, Сергей Палыч?

— О том, что вы мне в прошлый раз говорили. Про дневник. Ну, записывать, что чувствую.

— И как?

Он полез в карман куртки — долго, основательно, как будто искал не бумажку, а гранату, — вытащил мятый листок в клетку, развернул и протянул мне. На листке крупным корявым почерком было написано одно слово: «Хреново».

Я посмотрела на листок, потом — на него. Он смотрел на меня с выражением ученика, который сделал домашнее задание и ждёт оценки, и в его глазах — выцветших, усталых, в сеточке красных капилляров — было что-то настолько детское и настолько отчаянное одновременно, что я на секунду забыла все свои техники и протоколы и улыбнулась — не профессионально, а по-настоящему, и губы дрогнули, и я их не остановила.

— Это — честно, Сергей Палыч. Это — отличное начало.

— Правда?

— Правда. Потому что половина людей, которых я прошу вести дневник, не пишут ничего. А вы написали — точно и коротко. По-военному.

Он расправил плечи — чуть-чуть, на сантиметр, но я заметила, потому что замечать сантиметры — моя работа.

— Ну, мы ж военные.

— Расскажите, почему хреново.

И следующие тридцать пять минут он рассказывал — сбивчиво, перескакивая, путая хронологию, мешая Кабул восьмидесятых с Москвой двадцатых, и в этой мешанине — жизнь: настоящая, грязная, непричёсанная, та, ради которой я ушла из частной практики в государственный центр с зарплатой, от которой бывшие однокурсники деликатно отводили глаза.

После Сергей Палыча — Дима. Двадцать восемь, контрактник, три месяца без нормального сна. Сидел в кресле, и его руки на коленях — переплетённые, как у Миши, только не мягко, а судорожно, как будто отпустить пальцы — значит отпустить что-то, что держит его на поверхности. Глаза — красные, с жёлтыми белками, и от него пахло тем специфическим запахом, который бывает у людей, которые не спят: кислым, тревожным, как от перегретого мотора.

Я слушала. Он рассказывал про потолок — как лежит ночью и считает трещины, и трещин — четырнадцать, и каждую ночь он считает заново, и каждый раз — четырнадцать, и это его успокаивает, потому что если трещин станет пятнадцать — значит, что-то изменилось, а изменения — это то, чего он боится больше всего.

Я не стала объяснять, что изменения — это жизнь, а неизменность — это смерть. Не на третьем сеансе. На третьем сеансе я считала трещины вместе с ним.

После Димы — групповая сессия: шесть человек, круг, полтора часа, тема — «что я не могу сказать вслух». После групповой — записи, отчёты, план на следующую неделю.

Виктор Степанович заглянул в кабинет, когда я уже собирала сумку и натягивала куртку, застёгивая молнию одной рукой, потому что во второй — телефон (мама звонила трижды, я не брала — перезвоню по дороге).

Пятьдесят пять лет, бывший полковник, Афган, руководитель центра — и единственный человек, которому все здесь, включая самых тяжёлых, доверяли безоговорочно. Не потому что он говорил правильные слова — потому что он сам прошёл через то, через что проходили они, и не врал, что «всё будет хорошо». Он говорил: «Будет по-другому. И с этим можно жить.» И ему верили, потому что он — жил.

— Марина, новый пациент — Ветров. Как он?

— Первый сеанс. Закрытый. Контролирующий. ПТСР с высокой вероятностью. Чувство юмора.

— Последнее — хороший знак.

— Или защитный механизм.

Виктор Степанович усмехнулся в седые усы — одним уголком рта, тем движением, которое означало «ты права, но я тоже прав, и мы оба знаем». Из нагрудного кармана пиджака торчала незажжённая трубка — он не курил в помещении, но трубка всегда была при нём, как якорь, за который он держался, когда реальность начинала крениться.

— Одно другому не мешает. Ты знаешь, кто он?

— Сапёр. Две командировки. Потерял руку.

Он помолчал. Трубка переместилась из кармана в руку, пальцы обхватили чашу — машинально, как обхватывают кружку с чаем, когда холодно.

— Он потерял не только руку, Марина.

Виктор Степанович никогда не говорил лишнего. Если он произнёс эту фразу — значит, за ней стоит история, которую я ещё не знаю, и которую он мне не расскажет, потому что это — не его история. Она — Глеба. Если расскажет — то он сам. Если.

— Я знаю, — ответила я. — Они все теряют не только это.

Он кивнул. Трубка вернулась в карман. Он ушёл — тихо, как всегда, и за ним остался запах табака — сухой, древесный, не от курения, а от самой трубки, от дерева, которое впитало запах за годы.

Я осталась в кабинете одна — с тетрадью, сумкой и ощущением, что рабочий день закончился, а его вес никуда не делся и теперь ляжет мне на плечи на всю дорогу до дома.

Кунцево встретило темнотой, лужами и неработающим фонарём у подъезда — третью неделю подряд. Я обещала себе позвонить в управляющую компанию, и обещала, и обещала, и каждый вечер забывала, потому что к моменту, когда я добиралась до подъезда, в голове не оставалось места ни для фонарей, ни для управляющих компаний.

Поднялась на четвёртый этаж. Открыла дверь и шагнула в квартиру, которая выглядела ровно так, как выглядит жильё человека, который уходит в семь утра и возвращается в девять вечера: книги на полу — потому что полка закончилась ещё в августе, плед на диване, свернувшийся в бесформенный ком, чашка с утренним чаем на подлокотнике — недопитая, с плёнкой на поверхности. На стене — рисунки: не мои, детские. Дети ветеранов рисовали, пока папы на сеансах, — я вешала. Солнце, танк, цветы. Мама с длинными волосами. Собака с пятью ногами.

Скинула ботинки, прошла на кухню, открыла холодильник. Сыр. Три помидора, один — сомнительный. Полпачки масла. Хлеб — вчерашний, но ещё терпимый.

Ужин чемпионов.

Телефон зазвонил, когда я резала хлеб. Мама. Определитель высветил «Мама », и я на секунду замерла с ножом в одной руке и телефоном в другой, потому что