Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

разговор с мамой после двенадцатичасового рабочего дня требовал ресурса, которого у меня не осталось, но не ответить я не могла — не отвечать маме означало звонок через десять минут, потом ещё через пять, потом сообщение «Мариночка, я волнуюсь», потом — паника, и соседка Тамара Ивановна с валидолом.

— Привет, мам.

— Мариночка, ты ела?

— Ем прямо сейчас. Бутерброд.

— Бутерброд — это не еда, Мариночка. Тебе тридцать один год, ты должна есть нормально. Суп хотя бы. Или кашу.

— Мам, я взрослая.

— Взрослая, которая забывает есть, спать и ходить к парикмахеру. У тебя секутся кончики. Я видела на фотографии.

Я закатила глаза — молча, потому что мама не должна была это слышать, хотя, зная маму, она и глаза мои закатившиеся услышала бы через телефон.

— Мам, ты не можешь видеть кончики на фотографии. Фотография — в плохом качестве.

— Материнский глаз, Мариночка, видит всё.

Мы поговорили семь минут. Как дела — нормально (и я подумала: «нормально» — как у Глеба, шкала из одного деления, и от этой параллели стало неуютно). Что на работе — то же самое. Есть ли кто-то — мам, мы это уже обсуждали, трижды, в этом месяце. Когда приедешь — на выходных, если смогу. Помидоры на рынке сейчас невозможные, лучше купи огурцы. Целую. Ложись пораньше. Целую. Пока.

Я положила телефон, доела бутерброд — сыр на хлебе, без масла, потому что мазать масло — это ещё одно действие, а действий на сегодня — лимит исчерпан — и легла на диван. Не в кровать: для кровати нужно переодеться, а для дивана хватало того, чтобы стянуть джинсы и натянуть плед.

Плед пах ванилью — свечи, которые я жгла в выходные, пропитали ткань, и теперь каждый вечер диван встречал меня этим запахом, и каждый вечер я обещала себе, что в субботу постираю плед, и каждую субботу забывала.

Лежала и думала. Не о маме, не о Мише (хотя Миша — тяжёлым камнем, на дне, всегда), не о Сергей Палыче с его листком «хреново», не о Диме с его четырнадцатью трещинами на потолке.

О Глебе.

Не как о пациенте — хотя нет, именно как о пациенте. Проблема заключалась не в том, что он закрытый — они все закрытые. Не в том, что он контролирует пространство — это типичная гипербдительность, первый симптом в учебнике, страница сто семнадцать, я помню, потому что пятно от чая — на сто шестнадцатой.

И не в протезе, хотя перчатка говорила о многом: он прячет не руку. Он прячет историю руки. Потому что рука — это дверь, и за ней — всё остальное, и открывать эту дверь для посторонних он не готов. Перчатка — не стыд. Перчатка — контроль. Ещё один слой между ним и миром, как куртка, застёгнутая до горла, как односложные ответы, как кресло у стены.

Проблема — в том, что он не считает себя больным. Он считает, что у него нет руки, а не головы, и что направление суда — бюрократическая формальность, которую нужно отбыть, как наряд вне очереди, и забыть. Он придёт, отсидит шесть месяцев по сорок минут в неделю, встанет, застегнёт куртку и уйдёт обратно в свою пустую квартиру, где никого нет и никому не нужна помощь — в том числе ему.

И мне нужно — за эти шесть месяцев — показать ему, что дверь можно открыть. Не ломать, не вскрывать, не подбирать код — просто показать, что за ней необязательно взрыв. Что бывает по-другому.

Тест с креслом. Он проверял меня — и я это знала, и он знал, что я знаю, и мы оба промолчали, и это молчание стоило дороже любого разговора. Потому что он привык, что люди либо не замечают (гражданские), либо лезут с расспросами (врачи), а я сделала третье — заметила и не тронула. И он это оценил. Я видела по его лицу — на долю секунды, когда мышца у рта дёрнулась, когда он давил улыбку с таким усилием, будто она — взрывчатка, — что где-то внутри его головы щёлкнул счётчик.

Я перевернулась на бок, натянула плед до подбородка и закрыла глаза. Пять вещей, которые я вижу — нет, темно, не вижу. Четыре вещи, которые слышу: холодильник гудит, машина за окном, трубы в стояке, собственное дыхание.

Три вещи, которые чувствую: плед на плечах, диван под боком, и — след от его взгляда. Того, последнего, в дверях, когда он обернулся и посмотрел не на меня, а на комнату. На пространство, в котором провёл сорок минут и которое — впервые за четыре года, может быть, — не оценивал как опасное.

Уснула, так и не расстелив кровать.

Четверг наступил с той безжалостной точностью, с какой четверги наступают всегда — и в восемь утра я уже сидела в кабинете, перечитывала записи, раскладывала стаканы, поправляла кресла. Ритуал. Обнуление. Чистое пространство. На подоконнике — кактус, одинокий, в глиняном горшке, с сухой землёй и длинными иголками, которые за три года стали моей приметой: если кактус жив — день будет нормальный. Кактус был жив. Упрямо, молча, без требований — как все, кто привык выживать на минимуме.

Глеб пришёл в десять ноль-ноль. Не в десять ноль одну, не в девять пятьдесят девять — ровно в десять. Военная пунктуальность, въевшаяся на уровне рефлекса: приказ — исполнение, время назначено — прибыть минута в минуту.

Сел в то же кресло. Дальнее, у стены. Руки — в карманах, левая в перчатке. Спина — прямая, как линейка. Лицо — то же: жёсткое, скуластое, с трёхдневной щетиной и сединой на висках, которая не старила его, а делала резче, как контрастный фильтр на фотографии.

Но кое-что изменилось. Руки — через минуту — вышли из карманов. Легли на колени. Левая — в перчатке, правая — открытая, сухая, с мозолями от турника, которые я заметила впервые, потому что на прошлой неделе обе руки были спрятаны.

Правая рука — на виду. Маленький жест. Огромный шаг.

— Как ваша неделя?

— Штатно.

— Что делали?

— Бегал. Отжимался. Сходил в магазин. Не сломал никому челюсть.

— Прогресс.

Он посмотрел на меня — прямо, цепко, с тем сканирующим вниманием, которое было не мужским и не врачебным, а каким-то третьим: он проверял, безопасна ли я. Не как женщина — как объект в его системе координат, где каждый человек до выяснения был потенциальной