Нездоровая одержимость - Ана К. Блэклейс

— Кое-что, что он натворил в гетто. И то, что сотрудники кофейни обнаружили утром за мусорными баками.

Черное кресло скрипит, когда преподобный Плутарх откидывается на его массивную спинку.

— Что же они нашли?

— Мертвецов. Людей, которых не смог уложить даже спецназ.

Тишина в готическом кабинете затягивается, приглашая меня продолжить. Я откашливаюсь, и эхо разносится по комнате.

— Следователи быстро нашли виновника: мальчишку, — объясняю я. — Он оказался изобретательным убийцей, но не сумел грамотно замести следы. Его преступление было свирепым и «чудовищно гениальным», как назвала его пресса, но он был всего лишь двенадцатилетним пацаном.

— Пресса?

— Его преступление попало в заголовки, но лишь на короткое время, так что он не представляет угрозы. Орден быстро перекрыл новости. — Я поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом. — И они забрали мальчика из-под стражи.

— Насчет этого изобретательного убийства, — произносит он с негласным вопросом.

Я излагаю подробности. Его брови постепенно ползут вверх, пока я говорю, и, когда я заканчиваю, он хранит молчание целые минуты.

— Не думаю, что полиция поймала мальчишку, Секстус, — наконец произносит он, выпрямляясь во весь рост и принимаясь мерить комнату шагами; его длинная роба тянется за ним, словно плащ вампира.

— Ваше Превосходительство?

— Он явно гений. Он бы знал, как замести следы. Он просто решил этого не делать.

— Вы предполагаете, он хотел, чтобы его поймали? Но зачем?

— Вы сами сказали — он убил больших, опасных людей. За ним бы охотился весь преступный мир. Ему нужна была защита, поэтому он позволил копам легко себя найти.

— Злой гений, — произношу я, прокручивая эту мысль в голове. Мелкий засранец оказался еще крепче, чем я думал.

— Не обязательно злой. — Плутарх поворачивается ко мне у залитого лунным светом окна, похожий на какого-то восставшего из мертвых Понтифика. — Озлобленный — да. По природе своей жестокий — возможно. Но то, что он сделал там? — Он указывает на планшет на своем столе. — Он сделал это не только для себя. Он сделал это и для других мальчишек. В конечном счете, он сделал это и для псов тоже.

Я склоняю голову еще ниже.

— Я позабочусь о том, чтобы выжечь из него этот альтруизм.

— Уж позаботьтесь.

— Мне попросить Орден прислать вам полный отчет о том, что произошло в Мемфисе? — Поскольку они держали это в секрете, мне позволили ознакомиться с отчетом только при передаче мальчика из-под их стражи под нашу, но копию оставить не разрешили.

Плутарх топорщит бороду. Мы все знаем, как он ненавидит служить Ордену, и любая просьба к ним унижает нас еще сильнее. Мало кому из нас это по душе, если честно. Они избалованные ублюдки, и хотя они хорошо обучены, крайне эффективны и сверхъестественно умеют делать деньги, членам Ордена не хватает дисциплины и высшей цели Железного Клирика. В представлении Плутарха — это позор, что истинная элита мира, мы, вынуждена служить их низшему сорту. Что он, человек более могущественный, чем сам Папа Римский, должен отчитываться перед Клайвом Ферраном. Из всего Триумвирата Плутарх презирает его больше всех.

— Нам нужны полные сведения о мальчишке. — Он возвращается к столу и снова усаживается в кресло. — От остальных избавься.

Я низко кланяюсь, подставляя его взгляду свою бритую макушку с вытатуированным символом вечной верности, который он сам на ней выжег.

Спустя несколько часов после того, как я покинул Эбеновый Зал, отчет Ордена уже лежал в руках преподобного Плутарха, а я получил свою награду, а именно — свободу тренировать мальчишку и ломать его любыми способами, какими только пожелаю.

Маленький психопат сверлит меня взглядом, полным жажды крови, пока я держу хлыст. Наверное, представляет, как бы он меня убил.

Оказывается, он подбирает методы расправы в зависимости от того, что, по его мнению, заслуживает жертва. Те ублюдки за мусорными баками? Он использовал весьма специфический коктейль из наркотиков, чтобы заставить их сначала трахать друг друга, как сучек в течке, а затем кромсать друг друга, словно бешеные волки. Сотрудники кофейни рассказывали, что размозженная рука одного из мужчин все еще дергалась, когда его нашли.

Как Лот Двадцать Семь сумел провернуть все это всего в двенадцать лет?

Городские наркобароны уже несколько лет использовали его как «мальчика на побегушках», и все это время он тенью крутился возле каждой важной встречи. Он наблюдал, как дилеры играют в покер в тайных подвалах, и вычислял местоположение их подпольных лабораторий. Он втерся в доверие к их химикам, большинство из которых работали под дулом пистолета. В основном это были нелегалы, которых заманили в страну обещаниями научной и исследовательской работы, а затем заставили пахать на картели.

Вскоре Лот Двадцать Семь научился смешивать различные виды галлюциногенов. Ему тогда не было и десяти, и он даже говорить толком не умел. Именно нелегалы научили его читать и писать, потому что он никогда не ходил в школу. С моей стороны было бы глупо даже пытаться отрицать его незаурядный интеллект, но я могу напомнить ему, откуда он взялся.

— Твои мозги — это то, как твоя генетика справилась с зависимостью твоей матери, подсевшей на крэк. Верь или нет, но ты выиграл в жизненную лотерею. Ты мог родиться мертвым, наркоманом или с повреждением мозга. — Я волочу хлыст по черному каменному полу, очерчивая вокруг него круг из его собственной крови. Несмотря на боль, он смотрит на меня так, будто один этот взгляд может заставить меня упасть замертво.

Я приседаю перед ним, демонстрируя, насколько я жив.

— Скажи мне, какой смертью ты бы наградил меня? — Я скалюсь своей черной улыбкой, которая обычно приводит мальчишек в ужас, но на Лота Двадцать Семь она явно не производит должного впечатления. — Устроил бы мне передоз за мусорным баком, как тем придуркам? — Я наклоняюсь ближе, балансируя на голых подушечках стоп. — Или сделал бы со мной то же, что и с той тварью в яме?

Блеск в его глазах — единственный ответ, который мне нужен.

— А-а. — Я выпрямляюсь. — Конечно. Куда более впечатляющий подвиг, тут я отдаю тебе должное. — Я несколько мгновений изучаю его. — И куда более приятный, я прав?

Вместо того чтобы встретить мой взгляд, он смотрит прямо перед собой, как настоящий психопат.

— А ты и впрямь особенный, знаешь ли, — говорю я. — Ты заставляешь даже смертный грех выглядеть красиво. — Затем тише, вгоняя страх ему под кожу: — Красиво, но все равно непростительно. Если, конечно, ты не покаешься.

Я захожу ему за спину и замахиваюсь хлыстом. Его тело напрягается,