Нездоровая одержимость - Ана К. Блэклейс

— Скажи мне — ты смотрел, как они набрасываются друг на друга?

Молчание.

Кожа хлыста рассекает воздух. Удар приходится точно в цель, разрезая кожу.

Все в нем сжимается, вплоть до тонких мышц между выпирающими ребрами.

— Говори, иначе следующий удар переломает тебе кости.

— Да, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы.

Наконец-то какой-то прогресс.

— И тебе это понравилось?

Он не отвечает, поэтому я обрушиваю хлыст снова; удар рассекает воздух и его кожу.

— Яма мне понравилась больше, — выпаливает он.

— Не сомневаюсь. Но давай вернемся к твоему первому преступлению. Какая часть доставила тебе наибольшее удовольствие? Оргия? — Я приседаю позади него, чтобы прошептать это прямо в ухо. — Четверо взрослых мужиков, трахающих друг друга в зад между помойками? Или то, как они в животном исступлении калечили друг другу руки и члены потом, когда поняли, что натворили?

Он делает глубокий вдох, его грудная клетка расширяется. В следующий миг его тело расслабляется, и кажется, будто во всей комнате меркнет свет. Освещения здесь и так почти нет, голые стены, в пространстве, похожем на пещеру разносится скрежет решеток, которые волочат и захлопывают.

Я выпрямляюсь и отступаю на шаг, чтобы окинуть взглядом его позвоночник, выпирающий, словно костистые шипы эмбриона динозавра, его тощие ребра и полосы крови, уже сворачивающейся на ранах от плети.

— Трах длился недолго.

— Повтори? — Этого не может быть. Он не должен был заговорить так, будто его дух отделился от всего, что я мог сотворить с его плотью, — во всяком случае, не так скоро. В его голосе должна звучать боль.

Тихий смешок сотрясает его костлявую, окровавленную грудную клетку. Ему явно больно, но, похоже, ему плевать.

— Узнаешь кое-что о людях, когда они избивают тебя ради забавы. Потребности и влечения, которые не проявляются в их глазах, пока они не окажутся в одной комнате с кем-то послабее. — Он замолкает, его позвоночник приподнимается вместе с дыханием, а тишина словно вытекает из-под него, как черная кровь.

Какое зрелище. Я мог бы потерять счет времени, наслаждаясь уникальным страданием, просачивающимся в энергетическое поле между нами.

— Скоро учишься вычислять таких людей даже при свете дня. Еще быстрее учишься тому, как пробуждать их инстинкт убийцы, и обычно это происходит через трах.

— Хорошо, дитя мое, — подбадриваю я его тихим голосом, разносящимся по комнате. — Исповедь — это врата к искуплению. Пройди через них, и ты наполовину спасен.

Его тело дрожит. Я не уверен, смеется он или плачет, даже когда он заговаривает.

— Если такие люди, как они, могут получить искупление, то мне оно не нужно.

— Не такие люди, как они. Но такие мальчики, как ты.

Он смеется.

— Если ваш Бог может простить меня, значит, он тоже монстр.

Мой тон становится еще мягче, хлыст свисает из моей руки, как виноватый пережиток прошлого, в то время как его раны блестят в темноте.

— В страдании всегда есть урок, — размышляю я, медленно приседая позади него и кладя хлыст на пол. — Мы приходим в этот мир, чтобы познать весь спектр человеческого бытия. Боль — огромная его часть.

— Значит, большая, — произносит он, и голос его теперь звучит тише. Я осторожно поднимаю руку и касаюсь его влажных волос.

— Ты умный парень, ты это знаешь?

— Недостаточно умный, чтобы увидеть урок. — Он поворачивает голову, совсем чуть-чуть, прижимаясь к моей руке. Я обхватываю его голову ладонью и мягко поглаживаю висок большим пальцем. Кожа холодная и влажная, пульс едва ощутим.

— В чем заключается урок? — спрашивает он призрачным голосом. — Вы мне скажете? — Когда он поворачивает лицо, я вижу в его глазах не доверие, а искренний поиск мудрости.

— Когда ты научился вычислять плохих людей, ты также научился защищать себя от них.

Он качает головой, не сводя с меня глаз.

— Никакой защиты не существует.

— Даже умение замечать их издалека — хороший способ обезопасить себя.

Я убираю выбившиеся пряди волос с его лица и заправляю их ему за ухо, чтобы лучше его рассмотреть. Наклоняюсь ближе, пытаясь изучить его глаза. Слабая улыбка кривит уголок его рта, словно приглашение. Я приближаюсь еще сильнее, и он набрасывается.

Этот звереныш быстр как дьявол.

Я прижимаю ладонь к уху и через секунду чувствую, как теплая жидкость струится между пальцами. Затем накрывает боль.

— Ах ты мелкий засранец! — Черт возьми, мой голос звучит как вопль придушенной ведьмы. Я вскакиваю на ноги, но спотыкаюсь о собственные пятки и шлепаюсь обратно на задницу, запутавшись в поле робы.

— О-о, сука, мелкий ты ублюдок! — Я, мать вашу, Отец Кузницы из Железных Клириков, со мной так не поступают, даже величайшие мерзавцы, не говоря уже о мальчишках.

Я рывком подхватываю хлыст с пола, выпрямляясь так резко, что теряю равновесие. На мгновение мне кажется, что это от потери крови, но нельзя потерять так много из-за уха, которое отгрыз какой-то малолетний псих.

Я смотрю на него сверху вниз, раздумывая, не бросить ли хлыст и не заколоть ли его к чертям. Двадцать семь раз.

Каким жалким он должен был бы выглядеть, свернувшись калачиком на полу, обхватив колени, с тощей, исполосованной ударами спиной, виднеющейся в разрывах рубахи.

Вот только он таким не выглядит.

Он — демоническое маленькое существо с этими оскаленными окровавленными зубами и лицом, бледным от истощения, которому мы его подвергли, и от потери крови; и я боюсь, что если убью его, станет только хуже.

Будто он может вернуться и преследовать меня.

Боюсь.

Это слово застревает в голове.

Не помню, когда мне в последний раз было страшно. Я убил множество людей, и ни один из них не вернулся, чтобы преследовать меня. Все они клялись сделать это, неистовствуя от отчаяния, брызгая слюной, но ничего так и не произошло. Никто никогда не возвращался с того света.

И все же что-то подсказывает мне, что этот — вполне может. В нем есть нечто такое, будто его гравитация достаточно сильна, чтобы менять саму реальность.

Боль становится невыносимо острой, когда рот этого мелкого засранца растягивается в усмешке, а между его окровавленными зубами торчит кусок моего уха. Он сплевывает его, и плоть со шлепком падает на каменный пол. А затем он просто продолжает пялиться на меня с чертовым желанием сдохнуть.

Блядь, как же я хочу причинить ему боль. Я сжимаю рукоять хлыста, готовый обрушить его на него в порыве мести.

Но стоит мне замахнуться, как врывается Лавиний, его роба в беспорядке. Он