Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн

разделе, — произнёс он. Геннадий повернулся к Зое, будто дальнейшее объяснение предназначалось уже ей, а Людмила только мешала донести простую мысль. — Рынок, землю, квартиру. Я ничего у неё не отбирал. Все возможности работать есть, надо только заниматься делом.

— Квартира не оплачивает Зоин ремонт, — сказала Людмила и услышала, что голос стал громче. Она шагнула к нему, забыв о женщинах и о холодном воздухе из приоткрытой двери. — Ты сейчас сказал, что передал мне деньги на рынок. Не квартиру, не землю. Деньги. Перестань лгать и ответь, где они.

Геннадий посмотрел на неё с усталым сожалением, которое она слишком хорошо помнила по семейным ужинам, когда он хотел показать Кире, кто из родителей опять заводит ссору. Людмила почти физически ощутила прежнюю неловкость: ещё немного, и ей придётся объяснять уже не его слова, а свой тон. Он даже выждал, пока за стеклянной дверью пройдёт человек с тележкой и все снова повернутся к ним. Потом угол его рта едва заметно дрогнул, и он заговорил с той снисходительной мягкостью, от которой у неё раньше начинали гореть щёки.

— Вот опять ты кричишь, — сказал Геннадий, чуть наклонив голову. Он окинул взглядом проход, мокрый картон, Зоину папку и вернулся глазами к Людмиле. — Базарной бабе — базар. Ты же всегда хотела вернуться к своим.

Несколько секунд Людмила не могла выговорить ничего, хотя ответов в голове было слишком много. Она помнила его за первым прилавком, в продуваемой куртке, с красными от холода пальцами, помнила, как он просил её поторговать ещё час, пока сам съездит за новой партией товара. Тогда ему нравилось, что она быстро сходится с покупательницами, умеет объяснить, подобрать, уговорить человека не уходить с пустыми руками. Он звал её, если начинался трудный разговор, и после закрытия пересчитывал заработанное на их маленькой кухне. Сейчас Геннадий смотрел на неё так, будто никогда не стоял рядом, и Людмиле было особенно стыдно оттого, что она всё ещё ждала от него хотя бы смущения.

— Когда мы вдвоём здесь продавали, тебя всё устраивало, — наконец сказала она. Людмила почувствовала, как остыли пальцы, и осторожно сложила квитанцию, чтобы не порвать её по сгибу. — Ты сам просил меня выходить вместо тебя. Забыл?

— Людмила, давайте без этого, — вмешалась Вероника и положила ладонь Геннадию на рукав. Она говорила ровно, почти любезно, но смотрела на Людмилу с таким выражением, с каким делают замечание человеку, не умеющему вести себя в гостях. — Здесь люди ждут решения своих вопросов. Ваши отношения с Геной уже закончились, зачем сейчас возвращаться к тому, кто кому когда помогал?

Людмила перевела взгляд на её руку. Под манжетой пальто виднелась знакомая тёмная пуговица, которую она сама пришивала перед прошлой зимой, когда Геннадий собирался уехать и сердился, что всё приходится делать в последнюю минуту. От воспоминания стало жарко и неприятно, будто её застали за чем-то унизительным. Она не хотела рассказывать этой женщине ни о пуговице, ни о двадцати восьми годах, ни о том, сколько раз закрывала собой его раздражение перед людьми. Вероника всё равно услышала бы только жалобу бывшей жены, которая не желает смириться.

— Я спрашиваю про оплаченные места, — ответила Людмила, вернув квитанцию Зое. Теперь она старалась смотреть на бумагу и на подругу, потому что при взгляде на Геннадия снова сбивалось дыхание. — Зоя, мне нужна копия. И от остальных тоже. Я проверю, что было внесено и что осталось рынку.

— Ты только не начинай заново собирать, — быстро сказала Тамара, прижав мокрый картон к боку. Она была ниже остальных, и Людмила вдруг заметила, что женщина почти всё время смотрела не на неё, а на Геннадия, ожидая подтверждения. — Мы уже отдали. У меня таких денег второй раз нет.

— Мы Геннадию отдавали, — заметила Лида, стоявшая ближе к окну. Она поправила на плечах вязаную кофту и посмотрела на него уже без прежней готовности слушать. — Людмилы в тот день вообще не было. Может, сначала пусть покажет, что ей передал?

Геннадий резко повернул голову, но сразу сдержался. Людмила увидела это короткое движение и поняла, что Лидин вопрос ему не понравился гораздо больше её собственного. С бывшей женой можно было не считаться, можно было назвать её обиженной и крикливой; Лида говорила о своих деньгах и не собиралась выяснять, кто разрушил чужой брак. Однако остальные женщины уже переговаривались между собой, и Геннадий воспользовался этой заминкой, чтобы посмотреть на часы. Вероника чуть отступила к выходу, словно их присутствие здесь и без того затянулось.

— Разбирайтесь, — сказал он, снова обращаясь ко всем сразу. Геннадий взял лежавшую на подоконнике тонкую папку, хотя за всё время так её и не раскрыл. — Я со своей стороны всё сделал. Людмила теперь хозяйка, ей и решать, как работать дальше.

— Подожди, — произнесла Зоя, но он уже поворачивался к Веронике. Подруга сжала папку обеими руками и посмотрела вслед ему, потом на Людмилу. — Гена, ты же обещал, что до марта всё закончите. Мы потому и согласились.

Он ответил ей что-то о том, что никто не отказывается от работы, но теперь вопросы надо обсуждать с новой владелицей. Людмила слышала его голос, пока он придерживал дверь для Вероники, видела, как та перешагнула через мокрый порог и подняла воротник. На секунду ей захотелось пойти следом, остановить его уже без свидетелей и потребовать ответа так, как требовала бы ещё полгода назад, когда он поздно возвращался домой. Она осталась на месте, потому что Зоя смотрела прямо на неё, а за спиной наконец звякнули ключи Галины. В проходе сразу стало теснее и шумнее, словно уход Геннадия лишил разговор единственного человека, который до сих пор придавал ему видимость порядка.

Галина открыла кабинет и пропустила женщин вперёд, придерживая дверь коленом. Людмила вошла последней, сняла сумку с плеча и поставила возле стола, но пальто снимать не стала: в комнате было холодно, от окна тянуло сыростью. Здесь почти ничего не изменилось с января — тот же шкаф с покосившейся дверцей, тот же календарь над розеткой, на подоконнике несколько папок и пластиковый горшок, из которого торчали сухие стебли. Она помнила время, когда в этом кабинете невозможно было пройти между коробками и кто-нибудь обязательно грел чайник. Теперь женщины рассаживались молча, а Зоя осталась стоять у двери.

— За уже оплаченные месяцы второй раз денег не будет, —