Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

Иногда она ходила в горы одна. Брала рюкзак, палатку, компас. Ночевала у костра. Слушала, как шумит лес. И ждала. Чего — сама не знала. Может, чуда. Может, знака. Может, Хозяйка выглянет из-за скалы и поманит рукой.

Не выглянула. Ни разу.

Но Таисья Петровна не обижалась. Она понимала: не всем дано увидеть. Некоторым — только почувствовать. Она чувствовала. Каждый раз, когда спускалась в шахту, когда держала в руках малахит, когда читала Бажова — она чувствовала. И этого было достаточно.

Потом пришла старость. Болезни. Одиночество. Друзья ушли — кто раньше, кто позже. Она осталась одна. С котом. С книгами. С камнями.

И вот теперь она лежала на кровати в маленькой квартире в Екатеринбурге и чувствовала, что время пришло.

Кот запрыгнул на кровать. Улёгся рядом, положил голову ей на грудь. Мурчал громче, настойчивее. Его тепло разливалось по телу — медленно, как весенняя вода по замёрзшей реке. Старуха улыбнулась. Она чувствовала каждую косточку, каждую морщинку, каждый год, прожитый на этой земле. Долго. Очень долго. Слишком долго. Пора.

— Знаю, — прошептала Таисья Петровна. — Знаю, милый. Пора.

Она посмотрела на подоконник. Каменный цветок слабо светился. Зелёным. Тёплым. Живым. Или это было последнее, что видели её глаза?

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

Сердце остановилось.

Кот поднял голову. Посмотрел на хозяйку — долго, внимательно. Потом спрыгнул с кровати, подошёл к подоконнику. Каменный цветок как будто потускнел. Кот сел рядом с ним, обвил хвостом. И стал смотреть в окно. Долго смотрел. Не мигая. Будто ждал чего-то. Будто знал, что вот-вот — что-то произойдёт.

За окном шумел Екатеринбург. Город, который никогда не спал. Город, который помнил всё. И даже то, чего не было. Город, стоящий на границе миров — между явью и навью, между прошлым и будущим, между камнем и небом. Он не знал, что в одной маленькой квартире только что закончилась жизнь длиной в восемьдесят лет. Он просто жил. Просто дышал. Просто был.

А кот всё сидел на подоконнике. И смотрел. И ждал. Он знал: хозяйка ушла. Но он не остался один. Потому что где-то там, в другом времени, в другой жизни, его уже ждали. Он чувствовал. Он всегда чувствовал. Карий глаз — тёплый, золотой. Зелёный — холодный, малахитовый. Один видел мир живых. Другой — мир мёртвых. И оба смотрели в будущее.

А где-то далеко, в горах, в недрах Медной горы, что-то дрогнуло. Не голос. Не слово. Просто — вздох. Глубокий, каменный. Как будто гора повернулась во сне. Как будто кто-то ждал. Долго ждал. И вот — дождался.

Глава 1. Дорога на Урал.

Дом Ветровых стоял на крутом берегу Оки, в самом конце Верхневолжской набережной. Большой, двухэтажный, с резными наличниками и яблоневым садом, спускавшимся к воде. Летом здесь пахло яблоками и рекой. Зимой — дымом и снегом. А теперь — весной 1873 года — в доме была суета. И страх.

Я стояла у окна своей комнаты — маленькой, но уютной, с видом на сад — и смотрела, как внизу, во дворе, идёт какая-то непонятная жизнь. Слуги выносили сундуки. Мать, Елена Дмитриевна, стояла на крыльце, прижимая к себе младших — Настеньку и Поленьку. Митенька, шести лет, болезненный и тихий, сидел на ступеньках и смотрел на всё это широко раскрытыми глазами. А старший сын, Николая, и тётка Варвара остались, чтобы вести дела. Остались, чтобы сохранить то, что ещё можно было сохранить. Остались, потому что кто-то должен был остаться. Кто-то должен был держать дом. Кто-то должен был ждать.

— Живее! Живее! — покрикивал он. — До Карагайской путь неблизкий! Надо до холодов успеть!

Карагайская. Казачья станица. Где-то на Урале. Отец говорил о ней с таким восторгом, будто это была не глушь, а земля обетованная. «Там золото под ногами! Там казаки, вольные люди! Там всё будет!» Мать крестилась и молчала. Я слушала и не верила. Ни одному слову.

Я смотрела на отца и чувствовала, как в груди поднимается что-то тяжёлое. Не злость. Не обида. Что-то хуже. Бессилие. Я знала: он не слышит. Ни меня. Ни мать. Никого. Он слышит только голос в своей голове. Тот, который зовёт его на Урал. Тот, который обещает золото. Тот, который шепчет: «Иди. Там твоё богатство. Там твоя жизнь. Там всё, о чём ты мечтал».

За окном шумел сад. Яблони стояли в цвету — белые, как невесты. Ветер с реки шевелил лепестки, и они падали на землю, как снег. Я смотрела на них и думала: «Вот так и жизнь. Цветёт. Потом падает. И никто не помнит». В горле першило. Голова кружилась. Я болела уже неделю. Сначала думала — простуда. Потом — жар. Мать поила меня малиной, парила ноги, но легче не становилось. А отец... отец ничего не замечал. Он видел только Урал. Золото. Клад.

— Аглаюшка, — в комнату вошла мать. Усталая, с красными глазами. Она плакала ночами, я слышала. — Ты как?

— Плохо, маменька, — честно сказала я. — Горит всё.

Она потрогала мой лоб. Вздохнула. Взяла за руку.

— Может, отложим? — прошептала она. — Скажу ему. Он поймёт.

— Не поймёт, — я покачала головой. — Ты же видишь.

Мать опустила глаза. Знала. Мы обе знали. С тех пор как отец вернулся из своей последней поездки на Урал — год назад — он стал другим. Сначала просто задумчивым. Потом — странным. Начал говорить о золоте, о кладах, о каких-то «людях, которые знают». Потом начал видеть сны. Каждую ночь ему снилась одна и та же гора. Пещера. Малахитовые стены. Голос, который звал его по имени. «Илья... Илья... Иди ко мне... Тут твоё богатство...»

Он просыпался в холодном поту. Шёл к иконам. Молился. Но утром снова говорил о Урале. Снова — о золоте. Мать крестилась и шептала: «Бес в него вселился. Бес».

Я тогда не верила. Теперь — не знала, чему верить. Я — Аглая Ильинична Ветрова, двадцати лет. Купеческая дочь. Образованная, читала книги, знала французский. Но что я знала о жизни? Ничего. Я выросла в тепле, в достатке. А теперь меня везут на край света. Больную. Умирающую.

— Аглаюшка! — в комнату влетел отец. Радостный, возбуждённый. — Собирайся! Выезжаем через час!

— Батюшка, — я попыталась улыбнуться. — Я слаба. Может...

— Слаба? — он нахмурился. Подошёл. Потрогал лоб. Рука была холодная. — Горишь. Ну ничего. Доедем — вылечим. Там воздух другой. Там горы. Там... — он