Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

Он вышел. Хлопнул дверью. Мать заплакала. Я обняла её.

— Ничего, маменька, — прошептала я. — Доедем. Вылечусь. Всё будет хорошо.

Я не верила в это. Ни на грош. Но надо было её успокоить.

К вечеру мы выехали. Три подводы. Кибитка для отца с матерью и младшими. Телега для вещей. И ещё одна — для сундуков, корзин, узлов. Я ехала в кибитке. Лежала на подушках, укрытая тулупом. Мать сидела рядом, держала меня за руку. Настенька и Поленька жались к ней. Митенька спал в углу, свернувшись калачиком. Маменька крестилась и шептала молитвы. А отец... отец сидел напротив, смотрел в окно и улыбался. Как будто видел что-то, чего не видели мы.

— Батюшка, — прошептала я. — Что ты там видишь?

Он обернулся. Глаза блестели.

— Золото, Аглаюшка, — сказал он тихо. — Целую гору золота. Оно ждёт меня. Я чувствую.

Я закрыла глаза. И поняла: он не в себе. Совсем не в себе. И никто не может его остановить. Ни мать. Ни я. Ни даже Господь Бог.

Дорога на Урал — это не просто путь. Это проверка на прочность. Если ты не растерял зубы, трясясь в кибитке по «щебенке», значит, ты уже наполовину уралец.

Мы ехали долга дорога утомляла. Я болела с каждым днём сильнее. Жар выжигал меня изнутри. Я почти не ела. Почти не пила. Мать поила меня отварами, но они не помогали. Отец злился. Торопил ямщика. «Быстрее! Быстрее!»

А я смотрела в окно. И видела. Видела, как меняется мир. Сначала были поля. Широкие, золотые, с жаворонками в небе. Потом — перелески. Берёзовые, светлые, как девичьи сны. Потом — леса. Тёмные. Густые. Сосновые. Они начинались сразу за Волгой и тянулись до самого горизонта. И чем дальше мы ехали, тем темнее они становились. Темнее. И глуше. И тише.

Я смотрела на них и чувствовала: что-то меняется. Не только за окном. Во мне. Что-то просыпается. Что-то древнее. Что-то, чего я не знала в своей прежней жизни. Может, это была болезнь. Может, жар. А может — Урал. Он звал. Он ждал. Он смотрел на меня сквозь сосны. И я смотрела на него. И понимала: мы связаны. Давно. Крепко. Навсегда.

Мать сидела рядом. Держала меня за руку. А я... я таяла. Как свеча. Медленно. Но верно.

Этот бесконечный путь не закончился, мы свернули с тракта на просёлочную дорогу. Лес стал гуще, темнее. Сосны превратились в великанов, которые смотрели на нас свысока. Птицы замолчали. Даже лошади начали нервничать. Мать прижала к себе сестёр, тётка начала шептать молитву.

— Тише, родимые, — шептал ямщик, натягивая вожжи.

Я выглянула в окно. И замерла. Лес стоял стеной. Тёмный, молчаливый. Он не пропускал свет. Не пропускал звук. Он просто стоял. И смотрел. Я чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Древний. Как будто лес знал что-то, чего не знали мы. Как будто он ждал. Давно ждал. И вот — дождался.

А потом жар стал невыносимым.

Он поднялся откуда-то изнутри — как вода в затопляемом подвале. Медленно. Но неотвратимо. Я почувствовала, как горло сжимается. Как глаза застилает пелена. Как руки становятся чужими. Мать что-то говорила. Трясла меня. Кричала. Но я уже не слышала. Слова плыли. Как в тумане. Как во сне.

А потом стало темно.

Не просто темнота — густая, вязкая, как смола. Я падала в неё, и не было ни дна, ни стен, ни звука. Только жар. Он выжигал меня изнутри, как печь. Я горела. Я умирала. Я знала это точно — так, как знаешь, что пришло время. Не спрашиваешь, не споришь. Просто принимаешь.

Аглая Ильинична Ветрова, двадцати лет. Купеческая дочь. Больная. Умирающая. Она умерла где-то на дороге между Нижним Новгородом и Карагайской станицей. В кибитке. На руках у матери. От жара. От болезни. От того, что отец потащил её на Урал больную.

А я... я была Таисья Петровна Кокорина. Геолог. Восемьдесят лет. Я умерла в маленькой квартире на окраине Екатеринбурга. С котом на груди. С каменным цветком на подоконнике. Я любила Бажова. Верила в Хозяйку. Всю жизнь ходила по Уралу с молотком и рюкзаком. И умерла в одиночестве.

А потом — темнота. Горячая. Вязкая. Я падала. Или горела. Или и то и другое.

А потом я увидела свет. Белый. Яркий. Он залил всё. И в этом свете я увидела девочку. Маленькую. Лет пяти. В яблоневом саду. Она бежала по траве. Смеялась. Мать звала её: «Аглаюшка! Домой!» А она не хотела. Она хотела ещё. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Свет померк. Девочка исчезла. А я осталась. В темноте. Одна.

А потом темнота треснула. Как яйцо. И я вывалилась. В свет. В боль. В холод. В жизнь.

Я очнулась в кибитке. Ее трясло. Пахло дымом и соснами. Но что-то было не так. Тело было не моё. Молодое. Слабое. Чужое. Я попыталась пошевелить пальцами. Получилось. С трудом. Но получилось. Я открыла глаза.

Рядом сидела женщина. Немолодая, с усталым лицом, в тёмном платке. Она держала меня за руку и плакала. За ней — двое детей. Девочки. Испуганные. Напротив, у окна — мужчина. Крупный, с бородой. Отец. Он смотрел на меня и молчал.

— Аглаюшка, — всхлипнула женщина. — Доченька, ты меня слышишь?

Аглаюшка. Аглая. Значит...

Я попыталась заговорить. Горло саднило. Голос вышел хриплый, чужой, молодой:

— Пить...

Женщина вскинулась.

— Пить! Она пить просит! Илья Петрович, она в сознании!

Мужчина обернулся. Посмотрел на меня. В глазах — ни радости, ни облегчения. Только раздражение. Как будто я мешала ему. Как будто я — помеха .

— Ну, слава Богу, — буркнул он. — Жива. Значит, доедем.

Женщина поднесла к моим губам ковш с водой. Я сделала глоток. Ещё один. Вода была тёплая, отдавала железом. Но это было лучшее, что я пробовала в жизни.

— Где... — прошептала я. — Где мы?

— На Урале, — ответила женщина. — Уже почти доехали до Карагайской. Аглаюшка, тебе лучше, недели в жару. Мы думали, не выживешь.

Всю эту длинную дорогу, в жару. В теле девушки, которая умерла. Я закрыла глаза. И поняла. Поняла то, что не хотела понимать.

Я — не Аглая. Я — Таисья. Я умерла в своей квартире в Екатеринбурге. А потом... потом что-то произошло. Моя душа вошла в тело этой девушки. Молодой. Больной. Умирающей.

Я выжила. Но Аглая — нет. Аглая умерла. И теперь я живу в её теле. В её времени. В её семье.

«Вот тебе и сказки Бажова, — подумала я. — Вот тебе и Урал. Ты попала, Таисья Петровна. Попала по-настоящему».

Я