(не)покоренная для Монстра из Бездны - Инесса Голд

Наивные души думают, что наш город, Веридиан, построен на краю Бездны. Они ошибаются. Он построен из нее.

Из ее призрачных обещаний, ее осязаемых ужасов и хрупких костей тех, кто поверил в первое и был сожран вторым. Бездна не просто определяет нашу географию; она — шрам на наших душах.

Верхний Город сверкает шпилями, чей блеск куплен на жизнях, оборвавшихся внизу. Средний Город, мой дом, гудит от стука молотов и пьяных песен в тавернах — здесь пот и сталь единственная настоящая валюта. А Подстенье… там надежда ржавеет быстрее несмазанного металла.

Они — Изыскатели, герои и глупцы, спускающиеся во тьму за славой, богатством или запретными знаниями.

А я? Я — хранительница их призраков.

Я не спускаюсь в Бездну. Я живу в ней, погребенная под тоннами пергаментных отчетов об их последних вздохах. Бездна забрала моих родителей. Взамен она оставила мне наследие из недомолвок и официальный отчет Гильдии, от которого за милю несло ложью. И я, их дочь, день за днем перебираю эти бумажные кости в надежде найти хоть крупицу правды.

Воздух в архиве был густым и сладковатым, пах тленом старых книг и кожей переплетов, переживших своих владельцев. Тишину нарушал лишь скрип моего стула да сухой шелест переворачиваемых страниц.

Солнечный луч, пробившийся сквозь вековую грязь на высоком стрельчатом окне, высвечивал в воздухе медленный, гипнотический танец пылинок — пепел забытых историй. Стеллажи, забитые свитками и фолиантами, уходили в полумрак, напоминая ребра доисторического левиафана, в чреве которого я и обитала.

На огромном дубовом столе передо мной лежали две версии одной трагедии. Слева — официальный отчет Гильдии, выведенный каллиграфическим почерком, скрепленный восковой печатью с изображением перекрещенных кирки и факела. В нем говорилось, что экспедиция Каэла и Элоры Торн, моих родителей, погибла пятнадцать лет назад в результате «трагического несчастного случая, вызванного внезапным и непредсказуемым обвалом на третьем уровне».

Справа лежал потрепанный, заляпанный грязью и чем-то бурым бортовой журнал другой группы Изыскателей, работавшей в том же секторе неделей позже. Я водила кончиком пальца по строчкам, мои губы беззвучно повторяли слова. Снова и снова. Я сравнивала карты, метеорологические сводки, записи сейсмографов.

И вот оно.

Сердце сделало болезненный кульбит. В официальном отчете причиной обвала была названа «непредсказуемая сейсмическая активность». Но в журнале другой группы, в записи за тот же самый день, рукой их геолога было выведено: «Сейсмограф спокоен, как покойник в склепе. Ни единого толчка за всю вахту».

Маленькая ложь. Но большие всегда строятся на маленьких, как замки на песке. Я обмакнула острое перо в чернильницу и сделала пометку на клочке бумаги. Еще одна трещина в безупречном фасаде официальной версии.

Оглушительный скрип входной двери вырвал меня из транса. Тяжелые, уверенные шаги заставили старые половицы протестующе застонать. Я даже не подняла головы. Только один человек в Веридиане врывался в тишину моего царства с такой бесцеремонностью.

Рис.

Он был воплощением внешнего мира, всего того, от чего я пряталась за стеллажами. От него пахло морозным ветром с края Бездны, металлом снаряжения и озоном — так пахнут световые кристаллы, когда их энергия иссякает.

Светло-русые волосы были растрепаны, на щеке алела свежая царапина, а голубые глаза, привыкшие всматриваться в непроглядную тьму, казались в полумраке архива неестественно яркими.

«Все еще беседуешь с призраками, Лира?» — его голос был хриплым, но добродушным. — «Я уж думал, они рассказали тебе все свои тайны».

«Они болтливее, чем ты думаешь», — ответила я, не отрывая взгляда от исписанной страницы. Легкая ирония была моей единственной броней. — «В отличие от некоторых Изыскателей, они хотя бы не преувеличивают размеры убитых ими пещерных ползунов».

Он усмехнулся, и на столе рядом с моими бумагами опустился сверток из грубой ткани. Из него шел пар, и по архиву поплыл теплый, уютный запах печеных яблок и корицы.

«Старуха Элма передала. Сказала, ты совсем исхудала на своих бумажках».

Простой, земной жест заботы, который кольнул в самое сердце. Я подняла на него глаза.

«Спасибо», — голос прозвучал тише, чем я хотела.

Он оперся бедром о край стола, скрестив на груди мощные руки. «Наткнулись на гнездо бритвеннокрылов у второго уступа. Мелкие, но злющие, как стая ос. Пришлось уносить ноги». Он говорил буднично, словно рассказывал о походе на рынок. «Зато нашли новую жилу солнечных кристаллов. Гильдия будет довольна».

Он делился своей жизнью, полной опасностей и побед, пытаясь пробить брешь в моей стене из пергамента. Я знала это. И была благодарна. И ненавидела себя за то, что не могла ответить тем же.

Он замолчал, и я почувствовала, как меняется атмосфера. Его обычная уверенность куда-то испарилась. Он откашлялся.

«Слушай… Завтра Праздник Первого Спуска. В «Дырявом Котле» будут все наши…» Он запнулся, подбирая слова. «Может, придешь? Хоть на часок. Развеешься».

Соблазн был почти физически ощутимым. На один вечер забыть о призраках. Побыть среди живых. Услышать смех, а не шелест страниц. Почувствовать тепло очага, а не холод нераскрытой тайны.

Я посмотрела на него, и мой взгляд смягчился. «Спасибо, Рис. Правда». Мой голос был тверд, хотя внутри все сжалось. «Но у меня слишком много работы». Я кивнула на разложенные бумаги, и ложь обожгла мне язык.

Я увидела, как его плечи чуть опустились. В голубых глазах мелькнуло знакомое, усталое разочарование. Он просто кивнул. Без упреков. В этом и была вся проблема. Он был слишком хорошим.

«Понял. Ну… не засиживайся допоздна».

Он ушел. Тишина вернулась, но теперь она давила, наполненная запахом корицы и невысказанных слов.

Поздней ночью, в своей маленькой, аскетичной комнате, я провела свой собственный ритуал. Из-под кровати я достала простую деревянную шкатулку, потертую от времени. Крышка открылась с тихим скрипом.

Внутри, на выцветшем бархате, лежали мои сокровища. Потрепанная дагерротипия: молодые, улыбающиеся родители на фоне зияющей пасти Бездны. Рядом — изящный ледоруб матери с рукоятью, отполированной ее ладонью до блеска, и тяжелый латунный компас отца с треснувшим стеклом. Реликвии украденной жизни.

Дрожащими пальцами я достала из кармана платья сложенный листок бумаги. Развернула его.

Молочно-белый, мерцающий лепесток из моего сна.