Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

Смотрю на них и сердце плавится от нежности.

Мои птенцы. Мой выводок.

Мысленно всегда благодарю своего Савку. За то, что в моей жизни есть всё это.

Наши дети. Наша семья. Наша любовь.

Думая о муже, начинаю нервничать и накручивать себя, потому это мерзавец в последнее время начал часто задерживаться.

Мое беспокойство — моя проблема.

Сначала это просто лёгкая нервозность, такая привычная, что я ее почти не замечаю.

Просто посмотрела на часы — раз, второй, третий…

Потом беспокойство начинает разрастаться, щекотать изнутри, подниматься к горлу липким комом.

Да… Я всегда дёргаюсь на фоне нордического и ровного характера Мамонтова.

Савка — гранит. Спокойный, надёжный, незыблемый.

Я — огонь. С детства такая: импульсивная, вспыльчивая, взрывная.

Мне даже уголька не надо — я на ровном месте вспыхиваю, как спичка.

Чирк — и понеслось.

Знаю свой дурацкий характер. Но…

Ничего с этим поделать не могу.

Даже пыталась к психологу ходить — бесполезно. Мама моя всегда говорила: «В нашу породу, дочка. Твоя бабка такая же была, деда загоняла до инфаркта».

Страшная перспектива, конечно. Но…

Савка не дед. Савка крепче.

Он знает мою болевую точку и всегда говорит: «Люблю тебя, мой огонёк».

И гасит — терпеливо, методично, год за годом.

Именно Мамонтов «пожарный» в нашей семье.

Ну а завожу их, эти пожары, конечно же, я.

Завожу, потому что ревную.

Потому что не представляю рядом с собой никакого другого мужчину.

Потому что Савва — моя жизнь.

И мысль, что кто-то может на него смотреть, прикасаться, дышать с ним одним воздухом, выбивает меня из колеи.

Выбивает — мягко сказано.

Эти мысли разносят меня в щепки.

Выглядываю в окно. Машины нет. Смотрю на часы. Опоздание уже пол часа. Тридцать минут! Внутри закипает знакомое, липкое чувство.

Где он? С кем он? Почему не предупредил?

Телефон молчит.

Снова набираю его номер. Короткие гудки. Ещё раз. Ещё. Абонент недоступен.

— Да твою ж дивизию! — шиплю сквозь зубы, чтобы дети не слышали.

Машуля во сне вздрагивает и что-то бормочет.

Я замираю. Не разбудить. Только не разбудить. Если Маша проснётся сейчас, придётся укачивать, а мне нужно думать, нужно понять, где Савка.

Заставляю себя дышать глубже.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Вспоминаю, как мы начинали.

Как рано стали родителями.

Как спешно женились, потому что уже был Слава.

Я ни секунды не боялась, что Савва на мне не женится.

Была уверена в Мамонтове на сто процентов.

Потому что когда-то, завязав шнурки на моих ботинках, мой Савка взял меня за руку и сказал: «Не бойся. Я никому тебя не отдам».

И не отдал.

Я и сейчас в муже уверена на все сто. Но…

Ревность — это не про уверенность. Это про что-то другое.

Про то, что без него я не дышу.

С каждым годом все больше превращаюсь в ту самую «цепную сучку», как он меня иногда называет — ласково, с гордостью.

А я и не отрицаю. Все так и есть.

Да… Я проверяю его телефон, когда он спит.

Нюхаю его рубашки.

Спрашиваю соседок, не видели ли они его с кем-то.

Когда он уезжает, не нахожу себе места.

Поэтому я всегда рядом с ним.

Куда Савка — туда и я.

А за Савкой, надо сказать, приходится попрыгать, побегать, полетать. Он у меня неугомонный. Экстремал до мозга костей.

Профессиональный альпинист, серфер, яхтсмен, парашютист, байкер…

Ему всё мало: горы, волны, скорость, высота. Мамонтову нужно все время скидывать тестостерон и адреналин, поэтому он постоянно ищет острых ощущений.

Сначала я боялась. Плакала, когда он уходил в горы, думала: вдруг, не вернётся.

Потом поняла: если хочу быть с ним, то должна идти за ним. Даже если страшно. Даже если дети.

Как только Мамонтов сообщает, что душа позвала его в горы или на соревнования по скалолазанию, я тут же срываюсь с места.

Собираю детей, даже если они учатся, даже если беременна.

Потому что я должна быть с ним. Потому что без него я не я.

За всего годы нашей жизни я только раз не поехала с Савкой.

Четыре года назад на Алтай.

Мы должны были ехать вместе.

Я уже настроилась, собрала вещи, купила билеты. А потом...

Сейчас даже не помню, из-за чего мы поругались. Какая-то ерунда.

Может, он что-то не так сказал, и я прицепилась к его фразе.

Может, мне показалось, что он слишком долго смотрел на кого-то в кафе.

Короче, я закатила скандал — громкий, со слезами, с битьём посуды.

Кричала, что он меня не любит, что я ему надоела, что он хочет от меня отдохнуть.

А Мамонтов стоял и молчал. Потом сказал тихо: «Я поеду один. Ты не хочешь — не надо. Я не могу не ехать».

И уехал.

Один.

Впервые за много лет.

Я осталась. Дома, с детьми, с дурацкой ревностью и гордостью, которая не позволяла звонить первой.

Я ждала, что Савка извинится.

Хотя понимала, что он, в принципе, не был ни в чём виноват. Это я, я, я...

Жалею об этом все четыре года. Каждый день. Потому что моя душа тогда была не на месте.

Она металась, выла, рвалась за ним.

Я не спала ночами.

Смотрела на горы на фотографиях и представляла, как он там, один, без меня.

А вдруг ему было плохо? А вдруг он нуждался во мне? А вдруг...

Я гнала эти мысли. Гордость — дурацкое чувство. Она не греет ночами.

Савка вернулся через две недели. Загорелый, спокойный, чужой.

Неделю отогревался.

Неделю я впускала его обратно в своё сердце.

Мы не говорили об этом. Никогда. Ни слова. Но…

С тех пор внутри осталась заноза — маленькая и болючая.

Машуля в кресле, наконец–то, проваливается в глубокий сон.

Поправляю на ней плед, убираю волосы с лица. Какая же она красивая. Савкина копия. Те же брови, тот же разрез глаз.

Только боюсь, что будет такая же взрывная, как я. Господи, пронеси.

В гостиной тихо работает телевизор. Дети затихли, даже Ия отложила телефон и смотрит фильм. Слава что-то шепчет Платону, тот хихикает.

Илья уже клюет носом, привалившись к брату. Тишина такая, что слышно, как тикают часы на стене.

Я опять смотрю на телефон.

Тишина.

Савка, гаденыш, где ты?

Набираю снова. Абонент недоступен.

В голове проносится тысяча мыслей. Каждая хуже предыдущей — авария, сердечный приступ, другая женщина.

— Мам, папа скоро? — Ия появляется в дверях кухни, жуёт яблоко.

— Скоро, зай. Задержался на работе.

— А чего ты такая дерганая?

— Не выдумывай.

Дочуринка смотрит на меня тем особенным взглядом, который бывает только у девочек-подростков. Всё видят, всё понимают, но делают вид, что им плевать.

— Опять ревнуешь?

— Ия! — шиплю на дочь, не желая слышать правду.

— Ладно-ладно, молчу.

Дочь уходит, но на пороге оборачивается:

— Мам, папа тебя любит. Расслабься.

Легко сказать «расслабься».

Я стою у окна, сжимая телефон в руке, и смотрю на пустую улицу.

Фонарь мигает, как будто тоже нервничает.

Только ведь жизнь она такая: не буди лихо, пока оно тихо.

А у меня внутри уже гудит. Уже воет сирена.

И я не знаю, то ли это моя вечная паранойя,