Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

То ли я просто схожу с ума от любви к этому человеку.

Четыре года назад я его отпустила. И до сих пор не могу себе этого простить.

За окном вспыхивают фары.

Бросаюсь к двери. Но…

На полпути останавливаю себя.

Не побегу. Не покажу, что ждала.

Сделаю вид, что всё нормально.

Пусть думает, что я занята, что мне не до него.

Возвращаюсь к плите, помешиваю уже остывший соус.

Сердце колотится, как сумасшедшее. Гулко, сильно, бьет по вискам.

Слышу, как щелкает дверная ручка. И раздаются шаги в холле прихожей.

Его шаги. Я узнаю их из тысячи.

Сейчас он войдёт. Мой Савка. Моя любовь. Мой гадёныш. Мой огонь и моя вода.

И я устрою ему сцену. Потому что не могу иначе. Потому что любовь и ревность во мне — одно целое.

Потому что если я не выплесну это наружу, то взорвусь. Но…

Внутри, глубоко-глубоко, в самом тёмном уголке души, пульсирует мысль, которую я гоню прочь, но она возвращается снова и снова:

«А вдруг в этот раз тушить будет нечего?»

Глава 2Жизнь на гребне волны

Савва

Стою на пороге собственного дома и слышу дыхание жены ещё до того, как открываю дверь. Уверен. Маринка ждёт.

Не у окна, не в прихожей — она ждёт каждой клеткой своего чуткого организма, припав ухом к детской рации и одновременно сканируя пространство на предмет моего опоздания.

Нажимаю дверную ручку в полной уверенности: сейчас вылетит птичка.

Точнее, фурия. Моя любимая фурия.

— Где тебя носит, Мамонтов? — из глубины дома раздаётся голос Маринки.

Даже не удивляюсь, что жена не вышла меня встречать.

Знаю — ждёт, когда я сам приползу и лягу ковриком у ее ног.

Захожу. Раздеваюсь. Вешаю куртку.

В доме пахнет пирогами и жареным луком.

Значит, день был адским, и жена выместила злость на тесте.

Окидываю из арки холла гостиную.

Двухлетняя Машуля спит в моем кресле. Остальная детвора, судя по гулу, залипла в телевизоре.

— Я спрашиваю, где тебя носит, Савва Андреевич?

Моя красавица появляется в проёме кухни.

Руки в боки, глаза мечут молнии.

Картина маслом — любимая женщина в боевой стойке.

— Привет, родная...

Опуская ответ на ее вопрос, подхожу и чмокаю Мариху в макушку.

Моя сладкая «овниха» пахнет ванилью, шоколадом, детьми и сексом.

— Задержался на объекте. Подрядчик нахероборил. Крыша потекла. Пришлось самому с парнями подниматься наверх.

— На объекте ли, Сав?

Маринка щурится, как кошка перед прыжком.

— Я звонила прорабу. Мне сообщили, что ты уехал два часа назад.

Бля. Попал.

— Есть такое. Поправка на пятничный трафик, милая. И еще... Я заехал в бутик, купил цветы.

В подтверждение своих слов достаю из-за спины букет, потому что знал, чем все это кончится.

— Хотел сюрприз сделать. Вот…

Марина смотрит на цветы. Потом на меня. Потом снова на цветы.

В голове моей малыхи сейчас работает следственный комитет: проверяет алиби, ищет нестыковки, прощупывает почву на наличие лжи.

— А продавщица в магазине тебе, значит, цветы заворачивала. Да, Савчик? — медленно цедит жена. — Молодая? Красивая? Улыбалась тебе, наверное? Сиськами поди еще светила?

Слушаю молча.

Потому что если скажу «нет», Марина не поверит. Если скажу «да», начнётся Третья мировая. Потому я просто стою и смотрю на свою любимую скандалистку.

— Только руки видел. Они заворачивали цветы для самой красивой женщины на свете. Я думал о ней. Потому мне было не до продавщицы.

Это работает. Почти всегда.

Комплименты — слабое место моей жены.

Глаза Маринки чуть теплеют. Но…

Сдаваться она не собирается.

— А жена Иванова видела тебя у ларька с шаурмой. Ты шаурму жрал, а не цветы покупал.

Вздыхаю. Вот она, агентурная сеть. У моей жены осведомители в каждом торговом павильоне, в каждой очереди в поликлинике.

Ленка Иванова, сучка, стукачка старой закалки.

— Я купил шаурму, потому что с утра не жрал, — говорю спокойно. — А цветы — в другом месте. Хочешь, чек покажу?

Маринка мнётся. Понимает — тупик. Но…

Выходить из него с миром не собирается. Это не в её правилах.

— Ты мне зубы не заговаривай, Мамонтов.

Жена тычет мне в грудь наманикюренным пальчиком.

— Я знаю, что ты хитришь и изворачиваешься. Я всё про тебя знаю. Бабы об тебя глаза ломают…

— Марин… Не хероборь…

— Молчи! Я чувствую! У тебя взгляд другой, ты на меня не так смотришь...

— Я смотрю на тебя так же, как и много лет назад, — перебиваю я. — Просто ты, Маришка – залупышка, ищешь повод для скандала, чтобы я тебя потом трахнул со всей злости, — последнюю фразу шепчу ей на ухо, надеясь завершить ее выступление.

— Я ищу правду! — шипит моя змеючка. — А ты, Мамонтов, мне врёшь!

И тут у Марихи срывает стоп-кран.

Она мечется по кухне, размахивает руками, перечисляет все мои грехи от улыбки однокласснице на катке, когда мне было пятнадцать, а ей десять. И до того, что я не так посмотрел на мать одноклассника Платона на родительском собрании на прошлой неделе.

Я слушаю. Молчу. Жду, когда схлынет ее словесный понос.

Знаю этот механизм: если дать Маринке выговориться, через минут десять она устанет и можно будет дышать. Но...

Сегодня что-то не так. Смотрю на неё — на эту взъерошенную, прекрасную, безумную женщину — и вдруг ловлю себя на мысли: а что, если она права?

Не в том смысле, что у меня есть баба. Бабы нет. Ни одной…

А в том, что я действительно устал.

Устал оправдываться. Устал доказывать, что я не верблюд. Устал от этого вечного морального трибунала.

— Мам, а папа пришёл? — раздаётся из гостиной голос Ильи.

Маринка замирает на полуслове.

Смотрит на меня, на дверь в гостиную, снова на меня.

Взгляд мгновенно меняется — из разъярённой тигрицы в мать семейства.

— Пришёл, пришёл, — отвечает она уже спокойнее. — Идите руки мыть, ужинать будем.

Дети галдящей толпой несутся в ванную.

Маринка поправляет фартук, бросает на меня последний уничтожающий взгляд и возвращается к плите.

— Накрывай на стол, — бросает через плечо. — Раз уж явился.

Я усмехаюсь. Беру тарелки.

Это наш ритуал.

Скандал — примирение — ужин. Или наоборот. Порядок не важен.

Важно, что мы всё ещё вместе.

Через пять минут вся наша орава сидит за огромным столом. Маринка разливает соус, следит, чтобы всем достались самые румяные пирожки.

Машуля проснулась и теперь сидит у меня на коленях, тыкая пальчиком в тарелку и требуя, чтобы я кормил её с ложечки.

— Папа, а ты сегодня будешь нам истории рассказывать? — спрашивает Платон, отправляя в рот ложку.

— Да… Если вы быстро всё съедите и почистите зубы, — отвечаю с улыбкой.

— А можно не соус? — тянет Илья, с тоской глядя в тарелку.

— Можно, — строго произносит Марина. — Можно вообще без ужина. Хочешь?

Илья вздыхает и начинает есть.

Смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло.

Слава уткнулся в телефон, но ложкой орудует исправно.

Ия