Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

сидит с независимым видом, но я замечаю, как она поглядывает на Маринку с Ильёй и прячет улыбку.

Платон и Илья уже начали под столом войну ногами.

Машка возит ложкой по тарелке, размазывая соус по лицу и столу.

Моя семья. Мой личный хаос. Моё личное счастье.

— Если хотите истории на ночь! — обращаюсь к детворе. — Тогда быстро доедаем и марш чистить зубы.

— Ура, — хором кричат Платон и Илья и уминают за обе щеки.

Смотрю, как дети заглатывают ужин, переглядываются, толкаются под столом, как Маринка ловко вытирает Машке лицо салфеткой, как Ия закатывает глаза на глупости братьев, а Слава наконец отрывается от телефона и подкладывает себе ещё пирожок.

И внутри, где-то под рёбрами, холодное, липкое чувство даёт о себе знать.

Я люблю их. Люблю так, что горы готов свернуть ради каждой секунды этой жизни. Но…

Мысль, которая сидит во мне уже давно и не отпускает. Она ждёт своего часа.

Что, если любовь Маринкина, такая сильная и всепоглощающая, не выдержит этого удара?

Я знаю её. Она взорвётся. Она будет кричать, плакать, бить посуду.

Она скажет, что я предал её, нашу семью, нашу любовь. И будет права.

Маринка, словно почувствовав мои мысли, ловит мой взгляд и хмурится.

— Ты чего такой задумчивый, Сав?

— Да так, — улыбаюсь, выдыхая. — Радуюсь. Смотрю на вас и радуюсь.

Жена не верит. Я вижу. Но…

Молчит.

— Ладно, орлы, — говорю парням, поднимаясь с Машкой на руках. — Кто идёт чистить зубы и слушать историю?

— Я! Я! Я! — Платон и Илья несутся в ванную, обгоняя друг друга.

Передаю Машку Маринке и иду за ними.

В ванной привычная суета: Платон выдавил пасту мимо щётки, Илья пытается чистить зубы, стоя на голове.

Ставлю обоих на место, помогаю, ругаюсь, смеюсь.

Потом мы идём в детскую.

Сажусь в кресло, Платон и Илья забираются под одеяла. Машка уже спит в своей кроватке, насосавшись молока.

— Про что история? — спрашиваю сыновей.

— Про горы! — командует Платон.

— Про море! — перебивает Илья.

Я улыбаюсь. И начинаю рассказывать. Про то, как однажды маленький мальчик покорил самую высокую гору и встретил там дракона. Дракон оказался добрым и подарил мальчику крылья.

Глаза у детей слипаются. Платон засыпает первым, Илья держится дольше, но в итоге тоже проваливается в сон.

Сижу в тишине, смотрю на своих мальчишек и думаю о том, что лихо проходит тогда, когда ты его и не ждёшь...

Глава 3Моё сладкое лихо

Савва

В дверях детской появляется Маринка. Прислоняется плечом к косяку, скрещивает руки под грудью.

Ткань домашнего платья натягивается так, что у меня тут же становится жарко в солнечном сплетении, и затягивается пружина в паху.

Маришка смотрит на меня, на спящих пацанов, снова на меня.

— Уснули? — спрашивает шепотом, чтобы не разбудить.

— Угу, — хриплю, думая, что я сейчас с ней сделаю.

Она кивает на Машкину кроватку:

— Малышандра отрубилась чуть ли не в тарелке с супом. Я еле умыла, — хихикает Мариха, глядя на нашу младшую.

Я встаю, бесшумно подхожу к любимке.

Беру за талию, притягиваю к себе.

Она утыкается носом мне в грудь, вдыхает глубоко, как будто надышаться не может.

— Пойдём. Я чай заварила, — шепчет в район моего сердца.

И мне становится жарко от желания обладать ею.

— Не хочу чай.

— А что хочешь?

Я молчу. Просто стою, держу её, чувствую, как бьётся её пульс — быстро, часто, как у пташки. Моя пташка. Моя хищная, бешеная, любимая пташка.

— Прости, что накричала, — шепчет она, не поднимая головы. — Я дура.

— Любимая...

— А ты мой дурак, — шепчет Маринка так сексуально, но у меня рвет ширинку.

— Знаю.

Моя заноза поднимает голову, смотрит мне в глаза.

В полумраке коридора её зрачки огромные, тёмные, бездонные.

— Ты на меня злишься?

— Нет, Мариш. Не злюсь.

— Врёшь.

— Не вру. Я на тебя злиться не умею. Только любить могу…

Она шмыгает носом, отворачивается, но я вижу, как дрогнули ее пушистые ресницы.

Моя гордячка. Лучше умрёт, чем покажет, что растрогалась.

Мы спускаемся на кухню.

Сажусь за стол, Маринка разливает чай по кружкам. Движения плавные, текучие. Платье–халат распахивается.

Вижу полоску кожи, ямочку между ключиц.

Чуть ниже три родинки между грудями.

Знаю каждую. Целовал тысячу раз.

Маришка садится напротив. Молчим.

Тишина такая тёплая, уютная, своя.

За окном фонарь мигает.

В гостиной тикают часы.

Рядом, как старик, ворчит холодильник.

Маринка зевает, трёт глаза кулаком так же, как Машка. Жест точь-в-точь.

— Устала?

— День был тот ещё. Машка с утра устроила концерт: «Хочу к папе, хочу к папе!» Я ей: «Папа на работе, вечером придёт». А она: «Нет, щас!» И в истерику. Потом Илья с Платоном подрались из-за пульта — чуть телевизор не разнесли. Пришлось разнимать и орать так, что, соседи Никитины — дед с бабкой позвонили. Ия огрызается на всё подряд, Слава опять в телефоне с утра до ночи...

— Тяжело с нами?

— Легко, — улыбается моя малыха.

И от этой улыбки у меня внутри всё переворачивается.

— Тяжело без вас.

Смотрю на неё и чувствую, как под рёбрами сжимается холодное, липкое чувство: не сегодня, завтра, все скажу.

— Марин...

— М–м–м?

— Я тебя люблю.

Мариха замирает с кружкой у губ. Смотрит поверх ободка.

— Чего это ты сегодня такой ласковый, Савка? Накосячил?

— Нет.

— Врёшь.

— Не вру.

Маринка ставит кружку, облизывает губы. Я слежу за этим движением — и в паху уже ноет. Твою ж дивизию.

Столько лет прошло, а она на меня действует, как в пятнадцать.

— Иди сюда, — говорю хрипло.

— Савва, чай...

— К чёрту чай.

Подхожу к ней, тяну за руку.

Мариша встаёт, смотрит снизу вверх. Такая маленькая, хрупкая. И такая моя.

— Ты чего? — шепчет, а сама уже дышит чаще.

— Хочу тебя.

— С ума сошёл? Дети не спят...

— Спят. Машка спит, эти двое дрыхнут без задних ног. Ия в наушниках, Слава в телефоне. Мы одни.

— Савва.., — стонет моя темпераментная «овниха».

— Тсс–с–с...

Целую её — медленно, смакуя.

Сначала просто касаюсь губ. Провожу языком по нижней, прикусываю.

Мариша выдыхает мне в рот:

— Мамонтов...

— Что, Мамонтов?

— Ты... ох...искуситель…

Углубляю поцелуй. Руки сами находят её тело — талию, бёдра, забираются под запах халат.

Кожа горячая, шёлковая. Моя. Всё моё.

— В спальню, — возбужденно выдыхает Маринка, отрываясь от моих губ. — Быстро. Там хоть звукоизоляция.

Подхватываю её на руки. Она смеётся, бьёт меня кулаком в грудь:

— Пусти, я тяжёлая!

— Врёшь.

— После пятерых-то?

— Врёшь, — повторяю я, несу её по коридору. — Ты весишь, как Машка. Кости одни.

— Зато ты у меня брутал накачанный...

Захожу в спальню, закрываю дверь ногой. Опускаю её на кровать, нависаю сверху.

Маринка смотрит на меня — глаза горят, губы припухли от поцелуя, грудь вздымается часто-часто.

— Красивая, — выдыхаю хрипло.

— Знаю.

— Наглая.

— Твоя школа, — язвит жена, показывая мне кончик остренького