Острые предметы - Юлия Устинова

— Я же не от голода упала, — запоздало реагирую на Викин импульсивный выпад.

Я не нищенка. Не голодаю. У меня просто анемия. От нее я пью препарат железа.

— А я есть хочу! — Вика подхватывает с полки пару пакетов с лапшой.

— Если хочешь, давай я что-нибудь приготовлю?

— Совсем, что ли? — Вика смотрит так, словно у меня не все дома.

— А что такого? Я могу.

— Делать больше нечего! — фыркает она.

Я не настаиваю, но предлагаю вымыть посуду. В раковине стоит сковорода и утренние чашки с недопитым чаем. Вика не возражает. Она не любительница что-то делать по дому.

Но я ее не осуждаю.

"Не ищи недостатков в доме, где тебе открыли дверь".

И в каждой семье свои устои.

В нашей с дедом — уборка на мне. И, как правило, готовлю тоже я, с тех пор, как в школе домоводство началось. Дедушка, конечно, сам все умеет, но я же уже взрослая. И готовка мне нравится. Еще бы шить научиться, как Викина мама.

После перекуса остается еще немного времени до начала “Дикого ангела”. Я сажусь за химию, планируя быстро с ней разобраться, а Вика идет в коридор и болтает по телефону со своей двоюродной сестрой, пересказывая ей сегодняшний визит Саши в школу.

Мне кажется, она уже всем, кому можно, поведала о своей неразделенной любви.

— Вик, а где моя тетрадь по истории? — закончив с химией, ненадолго отвлекаю ее от столь важного разговора.

— В столе посмотри.

Я не люблю рыться по чужим шкафам, но выбора нет. Открываю верхний ящик, а за ним и другие. Нет нигде моей тетради.

— Вика, тут нет! — кричу ей из спальни.

— Значит на полке!

Проверяю полку над письменным столом и замечаю знакомый корешок тетради. Тяну ее, плотно сдавленную учебниками, и вместе с моей выскальзывает другая — общая, в красной обложке, на кольцах. Шмякнувшись на стол, она распахивается где-то на середине.

Я уже тянусь, чтобы закрыть ее, но взгляд упирается в подчеркнутую волнистой линией строку.

"Вызов возлюбленного".

У Вики очень красивый почерк — буковка к буковке. Она у нас стенгазеты классные оформляет. И все тетради ведет безукоризненно. Но эту я вижу впервые.

И я знаю, что поступаю некрасиво, но читаю дальше:

"Закройте все шторы на окнах, постелите платок на стол, зажгите свечу, волосы должны быть распущены, сядьте у стола и читайте:

“Жду тебя, как голодный обеда, как нищий — подаяния, как больной — выздоровления. Посылаю за тобой трех ангелов-гонцов: Габриеля, Зазеля и Фариеля. Пусть без тебя они не вернутся. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь”.

Переворачиваю страницу и выхватываю глазами еще один абзац.

“Я не свечу зажигаю, а душу и сердце зажигаю раба Александра по мне, рабе Виктории, навсегда. Аминь”... Жечь девять раз..."

Мне становится не по себе, когда я понимаю, что оказалось в моих руках. Это что-то вроде книги с заклинаниями, куда Вика выписывает обряды, которые, вероятно, уже совершала.

Переворачиваю еще пару листов и тупо пялюсь на взятый в рамочку столбик:

Александр

Саша

Сашенька

Санечка

Сашуля

Сашка…

Вика исписала именем Саши и его вариантами полстраницы. Каждый — отдельным цветом.

И теперь наш разговор про привороты обретает новый смысл.

Я захлопываю тетрадь, оглядываюсь, но зачем-то снова открываю.

На внутренней стороне обложки наискосок красиво и аккуратно выведено:

“Химичева Виктория Сергеевна”.

14

Александр

Вера — это согласие воли с совестью.

Лев Толстой

Вернувшись с работы, обнаруживаю на холодильнике напечатанные, аккуратно разрезанные и сложенные стопкой объявления.

— Женя заходила?

— Заходила, заходила, — мама на стол накрывает. — Днем еще.

Я раскрываю бумажки веером. Их гораздо больше, чем я просил.

На каждой посередине крупно и жирно напечатано:

“ПЁС ОЧЕНЬ ИЩЕТ СВОЕГО ХОЗЯИНА!!!”

Не думаю, что Женя тоже нарекла моего хвостатого квартиранта Псом, однако такое совпадение забавляет.

Складываю листовки, наваливаю Псу щедрую порцию собачьего корма и только затем сажусь за стол.

Пёс со мной сегодня снова провел на улице все рабочее время. Развлекал меня, отвлекал, облаял всех встречных кошек и собак, чужого дерьма чуть не нажрался, но в любом случае не бездельничал и ужин свой честно заслужил.

— Хлеб бери, — мама тоже садится и двигает ко мне хлебницу, бросая мимоходом: — Жалко ее.

— Кого? — с аппетитом приступаю к трапезе.

— Женечку — соседку. С Николаичем-то ей легче было. Все помощь и родной человек, — протяжно вздыхает мама.

— А где у нее… кто? — осторожно вставляю. — Парень там или кто-то вообще был?

— Чего не знаю, того не знаю. Никого не видела.

— А мать ее где?

И это не праздное любопытство.

Мне важно понять, как жила все эти годы и чем теперь живет и дышит Женя.

Чем я могу ей помочь?

— Мать… — скептически повторяет за мной мама. — Прости, Господи, опять сужу, — мама осеняет себя крестом прямо за столом, воздев глаза к потолку. — Иван Николаевич ей был и матерью, и отцом. Ну Лена-то приходит, вижу ее. Забирает мальчонку, сидит, пока Женя работает. А все равно тяжко девочке одной. Уж я знаю, как одной бывает. Она еще совсем молоденькая. А мальчишка какой шебутной. Ну егоза! — усмехается. — Вот не разговаривает только. Переживает она конечно.

Я киваю. Мама подтверждает мои наблюдения.

Заметил уже, что малой у Жени не из болтливых. И, насколько я знаю, и брат мой поздно заговорил. Наследственность или нет — без понятия. Однако не могу не признать, что мама права. Жене непросто одной воспитывать сына.

Парня на "девять-девять" я больше не видел. Вернее, видел, как он привозил ее в потемках, и Женя сразу покидала салон. Водитель не выходил, хотя уезжал не сразу, ждал кого-то. Как теперь понимаю, Женину маму.

Наверное, это о чем-то да говорит. Но Женина личная жизнь — не мое дело. А вот Миша — мое.

По прошествии двух суток я адаптировался к мысли о том, что ее пацан родней мне приходится, хотя все эти годы даже в голову не приходило, что у той ночи могут быть последствия в виде ребенка.

Я не понимаю, как Женя все это вывезла. Откуда в ней столько силы? Откуда?

И она бы совершенно точно предпочла, чтобы никто ни о чем не узнал. Только я так не могу. Я не могу жить через стенку от ее пацана, встречать его на улице и делать вид, что я просто какой-то левый дядя.

А мама…

Если бы она знала, что у нее есть внук, возможно,