Острые предметы - Юлия Устинова

А пока что все ее радости и утешения — молитва.

Я не противник веры. Но мама живет так, словно служение людям в своем хирургическом отделении и Богу — это все, что ей осталось. А я бы все отдал, чтобы в ее жизни снова появились самые обычные человеческие вещи.

Только как объяснить, чей Миша?

Женя не допустит, чтобы мама узнала правду. Да я и сам считаю, что это плохая идея.

Правда маму доконает.

Старший сын — братоубийца, а младший…

Да, так я бы мог хоть как-то оправдать себя в маминых глазах наконец, но ей от этого легче уж точно не будет. И никому не будет…

— Будешь добавку? — предлагает мама.

— Нет, спасибо, — с удивлением обнаруживаю, что в тарелке пусто. Как съел, не понял. К мойке посуду несу и сообщаю о планах на вечер: — Пока не поздно, пойду обои дообдираю.

— Оставь, Саша, я помою!

— Да сиди, мам, — открываю кран.

— Ты это правильно решил с ремонтом, сынок, — одобрительно подхватывает она, повернувшись на стуле ко мне лицом. — У меня что-то все… Я туда и не заходила почти.

Могу ее понять.

В спальне, что мы делили с братом, и сейчас можно обнаружить напоминания о нем.

Его диван. Его стопка “Плейбоя”, спрятанная в нем. Его постеры над ним с “Агатой Кристи”. Его кассетник. Его эспандер и четки, которые он вечно таскал при себе для понта.

И это так удивительно, что кажется абсолютно чудовищным: вот все его вещи по-прежнему на месте в целости и сохранности, а его самого нет и не будет.

— Мам, можно я диван в спальне выброшу? — спрашиваю ее, перекрыв воду.

Мой вопрос виснет в тишине.

Я напряженно смотрю маму. Опасаюсь, что поторопился. Что для нее этот гребаный диван и остальное — не просто мебель и барахло, а все, что осталось отееребенка.

— Да что ты спрашиваешь, Саша? Делай, как надо, — мама словно даже удивляется, что я спросил разрешения.

А я не могу не спрашивать.

“Не тобой положено — не тобой возьмётся” — неписаный на зоне закон.

Трогать и распоряжаться чужими вещами там — табу.

И я все еще живу по тюремным привычкам.

Первые дни, кроме своих вещей, вообще ни к чему не прикасался. Да и сейчас еще привыкаю к тому, что я в своем доме и могу распоряжаться всем, как считаю нужным. Что я могу распоряжаться собой.

Поэтому меня дико бесило, когда Вика что-то брала или перекладывала без спросу в квартире, где я сам себя не считаю полноправным хозяином.

— А одежду я в церковь унесла, — потухшим голосом проговаривает мама. — Все собрала и унесла. Тебе бы не сгодилось… Ты попроще носишь, да ты и повыше, а Стасик франтить любил… — мама смотрит в пустоту невидящим взглядом.

В горле встает комок.

Месяц спустя стало чуть проще реагировать. Ну как проще?

Я сжимаю кулаки и незаметно перехожу на режим дыхания “в бою” — короткие и глубокие вдохи носом и длинные выдохи ртом. Стараюсь абстрагироваться в этот момент, чтобы чувство вины, боль, ярость на себя и на него побыстрее прокипели и снова растеклись внутри черным несмываемым мазутом.

Но на этот раз мама сама меня переключает:

— Ты бы присмотрелся к ней, Саш, — звучит как совет.

— К кому? — нахмурившись, расслабляю мышцы.

— К Женечке.

Снова не догоняю.

Мелькает мысль, что мама что-то поняла про ребенка. Ведь я же понял.

Не сказать, что пацан на брата похож, но что-то в нем определенно есть знакомое. И это даже не бунтарский взгляд исподлобья, а нечто на невидимом уровне. И я уверен, если бы Мишка был старше и мог сказать мне пару ласковых, он звучал бы очень убедительно. Ведь "бунтарь" — это не манера говорить, а способ донести свою точку зрения.

Стас это умел.

Но мы же сейчас не ребенка, которого он заделал Жене, обсуждаем…

— А что мне к ней присматриваться? Я Женю с детства знаю.

— Я в другом смысле, — мама откашливается и отводит взгляд, явно смутившись.

— А… В другом, — не без удивления допираю, о чем речь. — А зачем?

— И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному… — глядя на меня глазами, полными боли и любви, она цитирует Библию.

И мне больно. Адски.

Сокрушает ее взгляд. Максимальная сила удара. Если бы она с ненавистью на меня смотрела, обвиняла, проклинала, инстинктивно я бы мог встать нутряком в оборону. А так — без вариантов.

Пропускаю. Пропускаю. Пропускаю.

— Мам… — умоляю.

— Да я так, Саш. Она одна. Ты один… — вздыхает и снова крестится: — Да на все промысл Божий, сынок. На все Его воля.

И пока я срываю остатки старых обоев вместе с газетами под ними за восемьдесят седьмой, окончание нашего разговора все не идет из головы.

На все промысл Божий. На все Его воля.

15

Евгения

Я надеялась, что он придет, хотя сама же выгнала Сашу в прошлый визит.

Я не желала продолжать наш разговор, но ждала Сашу. Очень ждала, тревожилась и ломала голову над тем, что он думает обо всей этой... ситуации.

Объявления я еще во вторник распечатала. Но сразу занести не осмелилась, да и поздно было, а вчера все-таки решилась.

Дверь открыла Сашина мама. Мне, как всегда, было очень волнительно видеть ее — женщину, от которой я скрыла, что она стала бабушкой.

Саша ей не сказал и не скажет. Я в нем уверена.

Он смолчал даже тогда, когда в правде был хоть какой-то смысл. Для него.

Сейчас его нет. Саша отбыл свое наказание, не воспользовавшись шансом на смягчение приговора. Мою просьбу исполнил и пожалел свою маму. И я не знаю человека благороднее, мужественнее и надежнее, чем Александр Химичев.

Разумеется, что и тюрьма наложила свой отпечаток на его характер.

Саша стал угрюмее, тверже и уже не так со мной церемонится. Но и я давно не та наивная девочка, по уши влюбленная в своего взрослого соседа-спортсмена.

Говорят, что выпускной вечер — это дверь во взрослую жизнь.

Для меня он оказался лифтом без света и кнопок, в который я зашла, а вышла там, где оказаться не планировала.

Но то, что пережил Саша, и что до сих пор переживает он и его мама, мне даже представить страшно. Они оба этого не заслужили.

Единственный, кто должен был мучиться и нести наказание, лежит в земле. Но я и его не могу ненавидеть. Смерти