Не отпускай меня... - Елена Алексеевна Шолохова

Я подошла к стойке администратора.

— Здравствуйте. Можно взять номер на ночь? — мне приходилось почти кричать из-за ресторанного певца. — Пожалуйста.

Ярко-накрашенная женщина с высоким начесом смерила меня придирчивым взглядом.

— Тебе сколько лет-то? Паспорт есть?

Я положила на стойку документ. Она взяла, внимательно посмотрела на фото, затем — на меня. И сразу смягчилась.

— Ты подожди немного, ладно? Я сейчас узнаю, есть ли у нас свободные номера. Постой пока тут. Или вон в кресло сядь лучше.

У нее стоял телефонный аппарат на стойке, но она почему зашла в каморку и затворила за собой дверь. С минуту я ждала, но тут певец допел своего лебедя и образовавшейся тишине я услышала из каморки ее голос:

— … хорошо, Пал Палыч, поняла, так ей и скажу.

Снова заиграла музыка, но я, не дожидаясь женщины, взяла чемодан и ушла. Могла бы и догадаться, что раз это любимое отцовское заведение, то все его тут знают.

Я прошла метров сорок и остановилась рядом с автобусной остановкой. И куда теперь идти? К Асе? Она-то уж точно меня на порог не пустит.

Тут из-за поворота вывернул рейсовый. Я не ожидала, что он так поздно еще ходит, и обрадовалась: вот же выход! Можно ведь доехать до вокзала, переночевать в зале ожидания и утром отправиться в Березники. Неловко, конечно, внезапно свалиться на другого человека как снег на голову, и будь это кто-то другой, я бы, наверное, и не осмелилась. Но почему-то была уверенность, что Надежда Ивановна не откажет. Что она вообще единственный человек в целом мире, к кому я вот так могу прийти.

Однако водитель, высадив нескольких пассажиров, объявил, что едет в депо и больше никого не берет.

— Пожалуйста, подбросьте меня до депо, — попросила я от отчаяния. Водитель бросил на меня недовольный взгляд, однако согласился. А потом и вовсе спросил, куда мне надо.

— На вокзал, — ответила я.

— Ладно, довезу уж. А то поздно уже, шляются всякие, пристанут еще, обидят…

Мы без остановок домчали до вокзала. Я хотела расплатиться, но он не взял деньги.

— Я уже не на рейсе, так что не надо оплаты. Давай, удачи тебе.

Он захлопнул двери и уехал. А я вдруг расплакалась. Именно сейчас, столкнувшись неожиданно с чужой добротой.

В зале ожидания села в самом дальнем углу. Думала, ни за что не усну, но все-таки немного подремала под утро. Хорошо хоть электричку не прошляпила.

Я не стала рассказывать Надежде Ивановне, почему мне пришлось уйти из дома. Просто сказала, что мне пока некуда пойти. К счастью, она деликатно не лезла в душу. Только посмотрела сочувственно, обняла и сказала:

— Живи здесь со мной, Зоенька. Сколько хочешь живи. Можешь навсегда остаться. Я буду только счастлива.

* * *

Спустя четыре дня как-то в обед к нашему дому подъехала машина и посигналила. Надежда Ивановна увидела ее в окно и позвала меня. Я как раз доставала из погреба картошку.

Это был отец. Он ждал меня у калитки за забором. Накинув пуховик, я вышла на улицу.

— Собирайся, поехали, — потребовал он.

— Куда?

— Домой. Повыступала и хватит.

— Папа, я не выступала. Я не могу ее бросить. Сейчас — тем более.

— Почему нет? Этот ваш Казанова оказался жив. Теперь есть кому за ней ухаживать.

— Как жив?! — вырвалось у меня. Сердце подскочило и заколотилось в горле.

— Вот так. В Железногорске он. В военном госпитале. На днях доставили. Ваня сказал, его тогда завалило после взрыва. Потому и решили, что погиб. Но кто-то из местных его нашел.

— А где же он все это время был? — спросила я, схватившись за столбик калитки. От этой новости у меня шла кругом голова, и хотелось одновременно и плакать, и смеяться.

— Ну там где-то его лечили. Сюда уже долечивать отправили.

25

На следующий день

— И что, ты ему прямо в лицо так и сказала? Не поеду с тобой и всё тут? — переспрашивала меня Ася, наверное, уже в четвертый раз.

Я молча кивнула и отвернулась к окну.

Мы ехали с ней вместе в Железногорск в общем вагоне. Мне адски хотелось спать, потому что последние сутки было не до сна. Но Ася донимала разговорами.

Я и правда отказала папе, когда он приезжал вчера в Березники, чтобы сообщить, что Алексей жив, и забрать меня домой. Это чудо и счастье, что он выжил, но ведь неизвестно, в каком он состоянии, когда вернется домой, сможет ли сам ухаживать за Надеждой Ивановной. Я хотя бы должна дождаться его возвращения, а там уж…

Всё это я пыталась сказать папе, но он рассердился еще сильнее, чем накануне. Кричал так, что из соседних домов повыглядывали люди послушать. Ну и, в конце концов, поставил мне ультиматум: или я еду с ним немедленно, или с этой минуты мы друг другу никто, и чтобы я даже не появлялась в городе.

Я вернулась в дом и, как ни крепилась, а все равно разревелась. Напугала, дурочка, Надежду Ивановну. Она охала, спрашивала, что случилось, а я даже сказать толком ничего не могла. Только заикалась и всхлипывала, подбирая слезы рукавом. Кое-как заставила себя успокоиться, продышалась и усадила ее. Сама села рядом и, взяв за руки, сообщила про Лёшу.

— Он жив. Его нашли и спасли. Привезли в Железногорский военный госпиталь. Он сейчас там. На лечении.

Надежда Ивановна сморгнула, будто не сразу поняла мои слова. А затем, ахнув, зачастила:

— Живой? Мой Лешенька живой? Это правда? Сыночек мой жив? Где он? Я хочу к нему! Я хочу к моему мальчику…

Потом она крепко зажмурилась и тихо забормотала: спасибо, Господи, спасибо…

А у самой по щекам струились слезы. Я обняла ее за плечи.

— Надежда Ивановна, все будет хорошо, он скоро вернется. Поправится и вернется…

— Зоенька, мне нужно к нему! — произнесла она с хрипом, а потом задышала как-то странно. Даже страшно. Открыв рот широко, она с шумом хватала воздух, бледнея прямо на глазах, и как будто все равно не могла вдохнуть полностью.

Я подскочила, бросилась на кухню, сунула ей стакан с водой. Но она, стуча о край зубами, почти все пролила мимо. А дальше я пережила несколько самых жутких минут. Ей становилось хуже, а я даже не знала, чем помочь. У нее ведь даже телефона не было. Я кинулась к серванту, где