Душа для возрождения - Опал Рейн

Раньше он думал, что её глаза такие же, как у Рен, но на самом деле их синева казалась более ледяной, словно поверхность замерзшего озера.

Они составляли странный контраст с ее волнистыми волосами, которые казались теплыми, как солнце, испещренными ярко-оранжевыми и темно-красными прядями. Он был уверен, что видел множество закатов и рассветов, окрашивающих небо и облака в такие же цвета.

Впрочем, её лицо было грязным, так как оно все было покрыто темными пятнышками. Ей ванна была нужна больше, чем ему, а это о многом говорило, учитывая, что это были мысли Мавки, чья собственная кровь слипалась на его теле.

Его взгляд следовал за ней, когда она подхватила ведро и бросила в него стрелы. Затем она забарабанила в дверь, требуя, чтобы её выпустили, и заявив, что закончила.

— Сумеречный Странник все еще грязный, — усмехнулся стражник.

— Если Рен думает, что я буду мыть его, пока его грудь вот так открыта, передай ей, что я скорее перережу себе горло. К тому же она мне этого не приказывала. А теперь шевелись.

Самец цокнул языком под маской.

— Ладно.

Затем она ушла, оставив его наедине с писарем.

Ей так и не довелось увидеть, как час спустя его грудная клетка закрылась, и как он начал извиваться, пытаясь освободиться, теперь, когда его силы полностью вернулись.

Инграму было интересно, слышала ли она его рев и вновь обретшие силу раскаты рыка, эхом разносящиеся по этой жалкой цитадели.

Он надеялся, что это обеспечит им всем кошмары до конца их дней, которые он намеревался сделать очень короткими, как только освободится от своих оков.

Глава 7

Инграм наблюдал за своей нежеланной спутницей, пока та шваброй отмывала края комнаты, осмеливаясь подходить ближе только в случае крайней необходимости.

Вокруг его коленей снова натекло много крови с того момента, как они перевернули его со спины и снова поставили на колени.

На следующий день после ее последнего визита они снова привели доктора; от их одежды исходил дразнящий запах рассвета и свежего воздуха. Поскольку они не могли извлечь его органы так, чтобы те не исчезли, они решили, что лучшим вариантом будет играть с ними, пока они еще соединены с телом.

Во второй раз он проклинал их еще сильнее. Все то время, пока они ощупывали его изнутри, он рассказывал им, как убьет их, съест, выпотрошит и заставит смотреть, как он, в свою очередь, играет с их внутренностями.

После этого его оставили в покое.

Инграма раздражало, что к нему не прислали эту самку, чтобы он мог хоть на что-то отвлечься, пока сидит и страдает.

Только когда его туловище зажило на следующий день, ее ввели внутрь — снова со шваброй и ведром. Он знал, как они называются, только потому, что она попросила помыть их перед тем, как продолжить.

Он многому у них учился: новым словам и инструментам, а также тому, как называются части его тела.

Ее звали Эмери. Он понятия не имел, означает ли это имя что-то, как его собственное.

Она больше не опасается смотреть на меня, — подумал он, хотя и знал, что она по-прежнему предпочитает этого не делать по какой-то своей причине.

По крайней мере, на этот раз в ее взгляде не было… сочувствия. Хотя, возможно, это не совсем так. Он все еще замечал его отблески в ее глазах, но это было не так интенсивно, как в первый раз, когда ее прислали убирать эту комнату.

Возможно, потому, что на нем больше не было видимых ран.

Он исцелился, он был силен и боролся за освобождение каждое мгновение своего заточения. Если бы не обвивающие каждую конечность веревки, включая поясницу и плечи, он был уверен, что смог бы оторвать себе конечность, лишь бы сбежать.

Инграм отделил бы себе голову, будь у него такая возможность, чтобы потом исцелить всё тело целиком. Тогда бы он стал свободен, вместо… этого.

Эмери выглядела более отдохнувшей, чем в их прошлую встречу, но черты ее лица часто напрягались и выражали усталость, прежде чем она вновь обретала какую-то волю к действию. Например, когда она с силой шлепала шваброй прямо по луже у его колен.

Он издал глубокое, рокочущее рычание.

— Ой, да замолчи ты, — огрызнулась она; ее голубые глаза метнулись от работы к его черепу. — Рычи, скалься и устраивай истерики сколько влезет, но я должна это сделать.

Инграм и вправду затих. Он попытался наклонить голову; его зрение грозило смениться на темно-желтое. Но оно осталось багровым, и он начинал забывать, как выглядел фиолетовый цвет его обычного зрения.

Он не видел его уже несколько дней, созерцая лишь красный цвет своего гнева, синий — своей печали и белый — своего страха и боли.

— Зачем вообще утруждать себя уборкой пола, если позже я его все равно испачкаю? — спросил он с оскалом; в его голосе, как обычно, звучал утробный бас. — Это бессмысленно.

Она вздрогнула, вероятно, не понимая, зачем он вообще заговорил с ней. Если не считать нечленораздельного бульканья ярости, когда его вскрывали, она была единственным человеком, с которым он заговаривал по своей воле.

И это был всего лишь второй раз.

Но Инграм хотел знать, в чем смысл всего этого. Зачем вообще убираться? Пусть пол будет залит морем его крови. Он хотел, чтобы она прилипала к подошвам их обуви, чтобы они помнили о нем, куда бы ни пошли, помнили о том, что они с ним сделали. И чтобы, когда он наконец придет за ними, они понимали, за что он разрывает их пополам.

Ее бледно-розовые губы сжались в тонкую линию, а затем она расслабила их. В конце концов она вздохнула.

— Не то чтобы мне хотелось это делать, — прошептала она. — Я не хочу иметь к этому никакого отношения.

— И тем не менее, ты здесь, помогаешь им, — ответил он, стремясь вывести ее из равновесия. Он рванулся вперед, чтобы загреметь цепями — желая, чтобы они лопнули, и он смог наброситься на нее. Кроме подергивания мышцы на щеке, она никак не отреагировала. — Ты смотришь точно так же, как смотрят остальные.

Она присутствовала вчера, стояла там, пока они во второй раз вонзали в него свои пальцы. Он не видел ее лица, но чувствовал ее запах. По крайней мере, до того, как его нос забился его собственной кровью, лившейся из всех отверстий в черепе!

— Я не хочу, — проворчала она, отворачиваясь от него и полоская швабру в ведре,