Потерять горизонт - Юлия Резник

Дом встречает нас предрассветной тишиной. Стоит войти, взгляд цепляется за стол у окна, который прекрасно просматривается от двери.

Накатывает дикая усталость. Слишком много всего случилось. Слишком внезапно все это произошло. И больно.

Иду в спальню, открываю шкаф, начинаю бездумно складывать вещи. Руки машинально что-то делают. Голова гудит. Где-то в глубине сознания бьется мысль: Герман должен быть здесь. Он должен знать. Он должен… Но у него куча неотвеченных от меня, и я не нахожу в себе сил набрать его хотя бы еще один раз. Захочет — перезвонит. А я больше не хочу унижаться.

Стягиваю волосы резинкой. В родных краях наверняка теплее. Что надевать, что с собой брать — понятия не имею. А еще же, наверное, надо бы снять гостиницу. В памяти свежи воспоминания о том, как выглядел когда-то наш дом. Вряд ли за пять лет, что я в нем не появлялась, картина улучшилась. Мы же с Димкой успели привыкнуть совсем к другому.

Катя за собой небольшой чемодан, выхожу в гостиную, по которой, пытаясь кому-то дозвониться, нервно вышагивает брат.

Хотя почему кому-то?

— Дим, он не ответит. Пойдем. Там машина уже подъехала.

— Ты опять какой-то херни наворотила?

Прикрываю глаза. Что сказать? Смотря докуда отматывать этот клубок. Наверное, в глазах Германа я выгляжу настоящей шкурой. Он чувствует себя задетым и преданным… Я же помню этот его взгляд!

Нет-нет, об этом пока лучше не думать.

Господи, ну почему все одно к одному? За что, а?

— Дана, блядь! — рявкает мелкий. — Ты чего?! Совсем, что ли?!

Обхватываю Димку за плечи. Прижимаю к себе.

— Хватит! — хриплю. — Пожалуйста, Дим… Не сейчас.

Думаю, выгляжу я совсем жалкой, потому что тот неожиданно быстро сдувается. Бурчит что-то себе под нос. Трет виски. Но больше ни в чем меня не обвиняет. Просто смотрит всю дорогу до аэропорта. И звонит отцу. Опять и опять. Без толку.

Я же решаю написать Герману сообщение. В конце концов, мы взрослые люди.

«Умерла мама. Летим в К* прямым рейсом в 6:40. Дима со мной. Не смогли тебе дозвониться».

Последнее предложение стираю, ибо это очевидно — достаточно заглянуть в журнал вызовов. Я все делаю правильно, потому что в аэропорту толком нет связи. И по факту то была моя последняя возможность как-то объяснить мужу наше внезапное исчезновение.

— Голодный? Можем перекусить. До самолета еще достаточно времени.

Дима, набычившись, качает головой — нет. Я пожимаю плечами. Самой мне тоже кусок не лезет в горло. Сажусь рядом, устремляя взгляд в окно, из которого открывается панорамный вид на взлетную полосу. Так странно… У нормальных людей аэропорты обычно ассоциируются с чем-то приятным. Например, с отпуском и предстоящими приключениями. А у меня и тут все через жопу.

Цепляюсь взглядом за разметку, чтобы зацепиться хотя бы за что-то. Вокруг телетрапа снуют люди в форменных светоотражающих жилетах, в кафе за спиной оживает кофе-машина, бегают дети… И будто нет в этом мире ни смерти, ни развода, ни дурацких решений вроде противозачаточных таблеток в ванной.

Я же чувствую себе роботом, у которого что-то перегорело внутри после мощного скачка напряжения. Димка сидит рядом, сжав челюсти, и делает вид, что ему всё равно. Его истинное состояние выдает судорожно дергающийся нерв под глазом. Я замечаю это и отвожу взгляд, будто подглядев что-то запретное.

А минут через сорок мы поднимаемся на борт. Механически нахожу своё место, хочу убрать чемодан на полку, но Дима выхватывает тот из моих рук и, окинув меня полным презрения взглядом, делает это сам. Ну, ладно. Он прав. Я действительно не подумала, что не зря мы его воспитывали.

Застегиваю ремень. Прикрываю глаза. В голове бардак — морг, документы, гостиница, похороны, квартира... С чего начинать? Не имею ни малейшего представления. Как бы проще все было, если бы с нами поехал Герман. Я одновременно ненавижу его за молчание и отчаянно хочу, чтобы он появился, как всегда, чтобы избавить нас от всех бед.

Самолёт начинает рулежку. Меня укачивает. Я сутки не спала, и мои силы внезапно заканчиваются. Меня, как тяжёлым одеялом, накрывает усталостью. Засыпаю, кажется, еще до того, как мы отрываемся от земли. И это, пожалуй, единственный положительный момент за все это время.

Просыпаюсь, когда начинают разносить завтрак. Даже что-то в себя заталкиваю. А что не влезает — сметает Димка. У того аппетит — на зависть. Растущий организм. Подкрепившись, снова проваливаюсь в дрему.

Родные края встречают весной. Это даже смешно. Я ожидала серость, грязь, остатки снега. А тут уже трава.

Какая-то бесстыдная, чужая нормальность.

Первым делом мы с Димкой едем в гостиницу, потому что я не хочу, не могу сразу ехать в морг. Заселяемся быстро. Видимо, у нас на лицах написано, что держимся мы на честном слове. Затащив вещи, Дима плюхается на кровать и отворачивается к стене. Я стою посреди комнаты, понимая, что как бы мне ни хотелось к нему присоединиться, нет времени разлеживаться. Морг не будет ждать, пока я отдохну и соберу мысли в кучу.

Наспех приняв душ, переодеваюсь и, предварительно созвонившись с соседкой, которая все это время держала руку на пульсе, еду в морг. А там всё как в дурном кино. Холод. Слишком яркий свет. Запахи... Бр-р-р. Опознание.

Это однозначно моя мать. Только более измученная и исхудавшая. На фоне дистрофично худого тела пропитое лицо выглядит неестественно одутловатым, но это определенно она, да.

С чего накатывают слезы? Не знаю. Видит бог, эта женщина не была мне хорошей мамой. Но все же…

— Тише-тише, девочка, ну что ты? Пойдем, тебе еще справку о смерти получить надо бы…

У меня нет сил. И хорошо, что со мной Лидия Петровна, она все берет на себя, мне остается лишь ставить подписи в каких-то бумажках и платить.

— Ну, вот и все. Теперь бы поминки пережить… С квартирой уже придумала, что будешь делать?

— Продавать, — пожимаю плечами.

— Много за нее не выручишь, Дан. Наверное, догадываешься, в каком она состоянии.

— Не страшно.

— Ну, ты все ж хоть одним глазком на нее взгляни…

Как Лидии Петровне удается меня уболтать туда поехать — не знаю. Подъезд, кстати, выглядит вполне прилично — видно, недавно здесь, наконец, сделали ремонт. Дверь открывается тяжело. Ключ будто сопротивляется. Внутри абсолютное запустение. Даже в моих нерадостных воспоминаниях было лучше. Хотя я вижу, что соседи