Пара Нага - Аллегра Роуз

Он активирует блок изоляции, открывая образец, от которого у меня перехватывает дыхание. Орхидея пульсирует мягким лазурно-зеленым свечением; её биолюминесценция синхронизирована с тем, что кажется её дыхательным циклом. Сквозь свое обостренное ядом восприятие я вижу сложные химические сигнатуры, кружащиеся вокруг неё в узорах, слишком замысловатых для полного понимания.

— Она… поразительна, — выдавливаю я, придвигаясь ближе вопреки своей обычной осторожности.

— И к тому же чрезвычайно токсична для большинства людей, — добавляет Неззар; его язык пробует мои возбужденные феромоны в воздухе. — Но с твоей адаптацией ты могла бы воспринять те аспекты её свойств, которые ускользали даже от исследователей-нагов.

Я смотрю на образец; в голове проносятся варианты. Нейронные пути. Психические связи. Если эта орхидея влияет на химию мозга так, что создает связи между личностями, возможно, она содержит соединения, которые могли бы помочь мне понять — и потенциально разрушить — ядовитые узы, приковывающие меня к Неззару.

— Могу я её изучить? — спрашиваю я, уже потянувшись за специальными перчатками, предназначенными для работы с токсичными образцами.

— С осторожностью, — предупреждает он, придвигаясь ближе, пока его чешуя не задевает мою руку, посылая нежеланное осознание по моей коже. — Пыльца может вызвать тяжелые реакции даже при минимальном воздействии.

— Я знаю надлежащие протоколы изоляции, — напоминаю я ему, на миг забывая о своем статусе пленницы, когда на поверхность всплывает профессиональная гордость.

Его чешуя идет рябью, в чем я уже научилась распознавать веселье.

— Конечно знаешь, маленький ученый. Но твои обостренные чувства могут создать неожиданные уязвимости. Я скоро вернусь, чтобы проверить твои успехи.

Он оставляет меня наедине с исследованиями, хотя я чувствую фантомное давление его колец еще долго после его ухода. Дрожь от ломки должна начаться скоро, но завораживающие свойства орхидеи захватили мое внимание настолько полно, что я едва замечаю первые предупреждающие знаки.

Под специализированным защитным экраном я начинаю предварительный анализ. Клеточная структура орхидеи раскрывает паттерны, с которыми я никогда не сталкивалась — специализированные везикулы, содержащие нечто похожее на аналоги нейротрансмиттеров, которые напрямую взаимодействовали бы с химией мозга млекопитающих. Еще более интригующими являются микроскопические нити, пронизывающие всю её структуру, создавая нечто, почти напоминающее примитивную нервную систему внутри самого растения.

— Ты создаешь мосты между разумами, — бормочу я пульсирующему образцу, на мгновение забыв, что говорю вслух. — Ты каким-то образом связываешь мысли.

Пока я настраиваю систему молекулярной визуализации для более глубокого сканирования, на блоке изоляции вспыхивает маленькая предупреждающая лампочка — изменение давления, указывающее на возможное нарушение герметичности. Я должна немедленно остановиться, следовать надлежащим протоколам при нарушении изоляции. Но я так близка к пониманию чего-то критически важного о нейронных эффектах орхидеи, что игнорирую предупреждение, делая последнюю настройку, чтобы зафиксировать данные.

Ошибка происходит за микросекунды: крошечное облачко пыльцы вырывается через едва заметную брешь — невидимое для нормального человеческого восприятия, но сияющее, как сверхновая, для моего обостренного ядом зрения. Я пытаюсь отшатнуться, но уже слишком поздно. Частицы достигают меня прежде, чем я успеваю активировать систему аварийной вентиляции.

Эффект мгновенный и катастрофический. Мои обостренные чувства, уже подготовленные к обнаружению химических сигнатур на уровнях, невозможных для немодифицированных людей, переходят в полную перегрузку. Цвета взрываются фрактальными узорами, выходящими за пределы любого спектра, который я когда-либо воспринимала. Звуки — тихое гудение оборудования, мое собственное прерывистое дыхание, даже пульсация крови в венах — усиливаются до невыносимого уровня. Моя кожа регистрирует каждую молекулу воздуха как отдельные точки давления.

Я падаю на пол; нервная система закорачивается от информационной перегрузки. Мое тело бьется в конвульсиях, когда конкурирующие нейронные сигналы вспыхивают одновременно; мышцы сокращаются в паттернах, выкручивающих мои конечности под невозможными углами. Сквозь расколотое сознание я смутно регистрирую вой сирен, открывающуюся дверь лаборатории и массивную фигуру Неззара, бросающегося ко мне.

— Глупая омега, — рычит он, хотя под гневом я слышу беспокойство, когда он собирает мое бьющееся тело в свои кольца. — Протокол нарушения изоляции существует именно по этой причине.

Я пытаюсь ответить, но голосовые связки спазмируют вместе с остальными мышцами. Комната распадается на калейдоскопические фрагменты по мере того, как дробится мое зрение; каждый осколок показывает разные аспекты реальности одновременно. Я чувствую, как мое сознание начинает распадаться вместе с ним, осколки меня самой разлетаются в этот сенсорный хаос.

Прямо перед тем, как окончательно соскользнуть в бездну, я чувствую клыки Неззара на своем горле — не на метке присвоения, куда он обычно кусает во время наших ночных сеансов, а на точке пульса с противоположной стороны. Яд, проникающий в мою систему, ощущается иначе, чем тот вызывающий удовольствие вид, к которому я пристрастилась — более прохладный, с легким электрическим оттенком, он мчится по моей нервной системе с расчетливой точностью, а не затапливает её всепоглощающими ощущениями.

— Медицинское вмешательство, — слышу я его объяснение, хотя голос звучит отстраненно и странно, словно пробивается ко мне сквозь пространственные барьеры. — Не яд для присвоения, а лечебный вариант, используемый целителями нагов. Он временно стабилизирует твою систему.

Конвульсии постепенно стихают, сменяясь ощущением парения, пока мое сознание отдаляется от тела. Меня должно было бы пугать это развоплощение, но медицинский яд создает странную отстраненность, позволяющую мне наблюдать за своим состоянием с клиническим интересом, а не с паникой.

Куда более тревожно то, что происходит дальше: по мере того как мое осознание отделяется от физических ощущений, я получаю неожиданный доступ к разуму Неззара. Не полная телепатия, не структурированные мысли, а вспышки перспектив и эмоций, которые мне не принадлежат:

Беспокойство, искреннее и глубокое, при виде моей бьющейся в конвульсиях фигуры — не просто как о ценной собственности, а обо мне как о личности.

Разочарование из-за моего безрассудства, смешанное с неохотным восхищением моей научной преданностью.

Сложные чувства по поводу содержания разумной омеги в плену — столкновение биологического императива и интеллектуального уважения.

Гордость за мой прогресс в адаптации наряду с чувством вины за методы, использованные для его достижения.

Что тревожит больше всего, так это осознание того, что он считает наши взаимодействия куда более значимыми, чем простая биология альфы и омеги. Он ценит интеллектуальный вызов, который я бросаю наряду со своим физическим подчинением, находя во мне сложность, отсутствующую у других омег, с которыми он сталкивался.

Эти озарения приходят фрагментарными всплесками, пока медицинский яд создает временные нейронные мосты между нами — непреднамеренные пути, открытые влиянием орхидеи в сочетании с моим дестабилизированным сознанием. Я испытываю ту самую психическую связь, о которой упоминал Неззар,