Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Навсегда.

Если только кто-то не разорвёт круг.

Любовью.

Единственным, чего тень не может переварить.

Я подняла глаза от книги.

— Ты знал это всё? — спросила я Николаса.

— Знал, — сказал он.

— Знал, что тень — это не проклятие. Тень — это Моргана. Женщина, которая стала монстром, потому что её никто не любил?

— Знал.

— И ты женился на мне, надеясь, что я полюблю тебя так сильно, что тень исчезнет?

— Да.

Я закрыла книгу.

— Ты идиот, Николас Бейвуд, — сказала я. — Настоящий, проклятый идиот.

Он моргнул.

— Почему?

— Потому что любовь не рождается из надежды. Она рождается из поступков. Из доверия. Из того, что один человек рискует собой ради другого. А ты пока не рискнул ничем. Ты только устанавливал правила. И запрещал. И молчал.

Он хотел что-то сказать, но я подняла руку.

— Но, — сказала я, — ты привёл меня сюда. Ты показал мне правду. Это первый шаг.

Он смотрел на меня.

— И что будет вторым?

— Вторым будешь ты, — сказала я. — Ты расскажешь мне всё. О себе. О своём детстве. О своих жёнах. О том, чего ты боишься. О том, что любишь. Всё. Без утайки.

— Это много времени, — сказал он.

— У нас есть время, — ответила я. — Или нет. Но я хочу знать, кто ты, Николас Бейвуд. До того, как решу, могу ли тебя полюбить.

Он стоял передо мной, мокрый, уставший, с кругами под глазами и седыми висками.

И в его глазах — в первый раз за всё время — я не увидела пустоты.

Я увидела надежду.

— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу.

Библиотека мерцала звёздами на потолке, и каменные стены слушали, как двое проклятых людей пытаются построить что-то на руинах.

Я села в кресло.

Николас сел напротив.

И он начал рассказывать.

Глава 5

Три дня прошло с тех пор, как я спустилась в подземную библиотеку и заставила Николаса Бейвуда говорить.

Он говорил.

Много. Отрывисто. С болью, которую не мог скрыть, даже когда пытался.

Он рассказывал о своём детстве — холодном, одиноком, без матери (она умерла, рожая его) и без отца (тот был занят войной, охотой, проклятием — в общем, всем, кроме сына). О первой любви — деревенской девушке, которую его отец выгнал со словами «ты не достоин простых радостей, мальчик, ты Бейвуд, твоя жена умрёт». О первом убийстве — в шестнадцать лет, на границе, когда он зарубил северного разбойника и потом три дня не мог есть, потому что мясо пахло кровью.

Он рассказывал о проклятии — как оно проснулось в нём в восемнадцать, когда отец умер, а он стал графом. Как оно жгло его изнутри, как требовало жертву, как шептало по ночам: «Женись, Бейвуд. Женись, или умрёшь».

Он рассказывал о первой жене — Элеоноре. Как она сама пришла к нему, как улыбалась, как пахла ландышами. Как умерла в день свадьбы, перерезав себе горло, потому что тень вошла в неё, а она не смогла с этим жить.

— Я держал её в руках, — сказал он тогда, в библиотеке, глядя в пол. — Она была ещё тёплой. Её кровь текла по моим пальцам. И я поклялся, что больше никогда никого не подпущу к себе так близко.

— Поклялся и нарушил клятву, — сказала я. — Ты женился во второй раз.

— Отец заставил, — ответил он. — Привёз Изабель из соседнего герцогства, связал её по рукам и ногам магически принудил выйти за меня. Она ненавидела меня. Я её не винил. Она прокляла меня на второй день после свадьбы — искренне, от всей души. И проклятие всё равно её убило.

— Ты убил её? — спросила я прямо.

Николас поднял на меня глаза.

В них была такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Я заколол её кинжалом, когда она бросилась на меня с ножом, — сказал он. — Проклятие свело её с ума. Она не узнавала меня. Она видела во мне чудовище. И я убил её. Потому что если бы не убил, она убила бы меня. А проклятие не позволяет мне умереть от чужой руки. Только от своей. Или от руки жены.

Три дня.

Я слушала его.

И с каждым часом, с каждой историей, с каждой деталью я понимала: он не чудовище.

Он человек.

Сломанный, запуганный, загнанный в угол человек, который готов на всё, лишь бы выжить.

Но это знание не делало его менее опасным.

Опасность не всегда приходит в обличье монстра. Иногда она приходит в обличье сломанного человека, который слишком отчаянно хочет жить.

—

На четвёртый день после разговора в библиотеке я поняла, что пассивное ожидание меня убивает.

Я сидела в своих покоях, смотрела в окно на серое небо и думала.

Николас рассказал мне правду. Всю — или почти всю. Он был честен. Он был открыт. Он был… почти человечным.

И это бесило меня больше, чем его молчание.

Потому что молчаливого врага можно ненавидеть. А говорящего — нет.

Я злилась на него за то, что он заставлял меня видеть в нём человека.

Я злилась на себя за то, что начинала его жалеть.

И я злилась на весь этот проклятый замок, на серые стены, на волчьи шкуры, на дождь, который шёл уже вторую неделю, на тишину, которая давила на уши.

Мне нужно было что-то сделать.

Что-то, что вернёт мне контроль.

Что-то, что покажет Николасу, что я не беззащитная жертва, которую можно запереть в золотой клетке (серой клетке, чёрной клетке — какая разница).

Что-то, что заставит его показать свои истинные цвета.

—

План созрел к вечеру.

Я спустилась в большой зал — туда, где слуги накрывали ужин. Николас ещё не пришёл — он был в кабинете с управляющим, решал какие-то хозяйственные вопросы.

В зале, у камина, стоял капитан стражи.

Я видела его раньше — мельком, в день приезда, когда он проверял ворота. Высокий, широкоплечий, с рыжими усами и добрыми глазами. Его звали… кажется, лейтенант Рональд? Или капитан Рональд? Я не запомнила.

Сегодня он был без доспехов — в простой кожаной куртке и штанах, заправленных в сапоги. У камина он грел руки, смотрел на огонь и, кажется, о чём-то мечтал.

Я подошла к нему.

— Добрый вечер, капитан.

Он обернулся.

Его лицо — открытое, веснушчатое, с добрыми морщинками у глаз — выразило удивление.

— Ваша милость, — он поклонился. — Я не ожидал…

— Не ожидали, что графиня спустится к ужину? — я улыбнулась. Той самой улыбкой, которую моя мать называла «кокетливой мордашкой»