Как профукать праздник. Любовь в больничной палате - Екатерина Мордвинцева

— Крис... — начала Даша.

— Нет, — я покачала головой. — Выслушай меня. Мы сейчас — всё, что у них есть. Мы — те, кто ждёт их. Те, кто верит, что они вернутся. Если мы сломаемся, если мы начнём хоронить их раньше времени, мы предадим их. Понимаете? Мы должны быть сильными. Ради них.

В палате повисла тишина.

Я смотрела на подруг и видела, как мои слова доходят до них. Как страх в их глазах сменяется чем-то другим — надеждой, может быть, или просто решимостью. Не уверенностью, нет, но готовностью бороться.

— Ты права, — сказала Инга первой. Она выпрямилась на стуле, и в её глазах зажёгся знакомый огонь — тот самый, который всегда помогал ей добиваться своего. — Мы не имеем права сдаваться. Мы должны быть сильными.

— Но как? — Даша обхватила себя руками, и я увидела, как она дрожит. — Как быть сильной, когда внутри всё разрывается от страха?

— Мы будем делать то, что можем, — сказала я. — Искать информацию, поддерживать друг друга, быть на связи. И ждать. Просто ждать и надеяться.

— А если... — Даша замолчала, не решаясь договорить.

— Если что? — спросила я.

— Если они не вернутся?

Этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая туча. Я посмотрела на Ингу, на Ольгу, на Дашу, и увидела в их глазах то же самое, что чувствовала сама: страх перед ответом.

— Если они не вернутся, — сказала я медленно, подбирая слова, — мы будем помнить. Мы будем помнить их такими, какими они были. Живыми. Весёлыми. Счастливыми. Мы будем рассказывать о них нашим детям. Мы будем хранить их фотографии. Мы будем... — голос дрогнул, и я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Но пока они не вернулись, — продолжила я, взяв себя в руки, — мы будем ждать. И надеяться. Потому что надежда — это всё, что у нас есть.

* * *

Мы сидели в тишине, и каждый думал о своём.

Инга достала телефон и начала листать новостные ленты, комментируя вслух то, что находила. Она делала это с каким-то отчаянным упорством, словно если она прочитает достаточно много статей, то обязательно найдёт ту самую, где будет написано, что самолёт найден, пассажиры живы, всё в порядке.

— Вот, — сказала она, показывая экран. — Говорят, что к месту предполагаемого исчезновения направлены дополнительные спасательные суда. Из Сингапура, из Австралии.

— Сколько их там уже? — спросила Даша.

— Несколько. И самолёты тоже. Но погода плохая, шторм, видимость почти нулевая.

— Если они упали в воду, — начала Даша, но Инга перебила её:

— Не говори об этом.

Даша замолчала.

Я смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера мы были обычными девушками, которые спорили о том, куда поехать на Новый год, смеялись, строили планы. А сегодня мы сидим в больничной палате и читаем новости о пропавшем самолёте, на котором летели наши подруги.

— Инга, — сказала я, — ты говорила, что выбрала этот рейс?

Она подняла на меня глаза, и в них было столько боли, что я пожалела о своём вопросе.

— Да, — сказала она тихо. — Это был горящий тур. Я нашла его, когда мы сидели в кафе. Помнишь?

Я помнила. Помнила, как она оживилась, когда увидела это предложение, как улыбалась, как подмигивала, обещая сюрприз. Помнила, как мы подняли чашки и тост за новогоднее приключение.

— Если бы я не выбрала этот рейс, — продолжила Инга, и голос её дрожал, — они бы не полетели. Они бы выбрали что-то другое, или остались дома, или... Они бы не были на этом самолёте. Это я виновата.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Не смей так говорить.

— Но это правда, — Инга смотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы. — Это я уговорила всех. Это я сказала, что это отличная возможность. Это я...

— Инга, — я взяла её за руку, сжимая так сильно, как только могла. — Ты не могла знать. Никто не мог знать. Это не твоя вина.

— Но если бы я...

— Если бы ты не выбрала этот рейс, они могли бы полететь другим. Или уехать на поезде. Или остаться дома. Мы никогда не знаем, что нас ждёт. И винить себя за то, что ты не предвидела будущее, — это путь в никуда.

Инга молчала, глядя на меня, и я видела, как её сопротивление тает. Она хотела верить мне. Она хотела, чтобы это было не её виной. Но чувство вины было слишком сильным, чтобы отпустить его просто так.

— Ты не виновата, — повторила я. — Никто из нас не виноват.

— А я? — голос Ольги прозвучал неожиданно, и мы все повернулись к ней.

Она сидела на стуле, сжавшись в комок, и смотрела в пол. Её лицо было бледным, губы дрожали, и я вдруг поняла, что она молчит не потому, что ей нечего сказать, а потому, что она боится сказать.

— Оль, — я протянула к ней руку. — Оль, ты о чём?

— Если бы я не вела машину, — сказала она, и голос её был глухим, как из-под воды. — Если бы я не отвлеклась, если бы успела среагировать... Мы бы не попали в аварию. Мы бы приехали в аэропорт вовремя. Мы бы сели на этот самолёт. И мы были бы с ними.

В палате стало тихо.

Я смотрела на Ольгу, и сердце моё разрывалось от боли. Она винила себя. Винила себя за то, что мы не попали на тот самый самолёт, который теперь пропал. Она считала, что если бы мы были там, то всё было бы по-другому.

— Ольга, — я говорила медленно, тщательно подбирая слова. — Ты хочешь сказать, что жалеешь, что мы не на том самолёте?

Она подняла на меня глаза. В них был страх, растерянность, боль.

— Я... я не знаю, — прошептала она. — Я просто... если бы мы были с ними, мы бы не сидели здесь и не ждали. Мы бы знали.

— Или мы были бы там, в океане, — сказала я жёстче, чем хотела. — Или мы были бы теми, кого ищут. И тогда наши родные сидели бы сейчас и ждали.

Ольга вздрогнула, и я увидела, как её лицо исказилось.

— Не надо, Крис, — прошептала она.

— Нет, надо, — я не могла остановиться. — Ты винишь себя за то, что мы живы. Понимаешь? Мы живы, Ольга. Мы здесь. Мы можем ждать, надеяться, помогать. А если бы мы были на том самолёте, мы бы ничего