Вернуть семью любой ценой - Чарли Ви

— И ты думаешь, что, уничтожив дядю, ты заработал себе на это право? — спросила я тихо.

— Нет, — он покачал головой. — Но я надеюсь, что, уничтожив его, я доказал, что могу защитить её.

— Ты не уничтожил его, Максим. Ты не учёл, что у него моё наследство. Завод и патенты отца. Пока он контролирует их через доверительное управление, у него есть козырь. Последний, но самый главный. Он может быть в долгах, у него могут быть проблемы с законом, но пока он держит в руках то, что по праву должно принадлежать мне, он не проиграл окончательно. И пока он держит всё в своих руках, он представляет угрозу. Потому что я — единственное, что стоит между ним и миллионами. И Маша — часть этого уравнения.

Я видела, как его лицо стало каменным. Он, с его манией контроля, упустил самый важную деталь.

— Завещание, — медленно произнёс он.

— Да. Завещание. С условием, которое я выполнила, родив Машу. Теперь я могу его оспорить и забрать своё. Но для этого мне нужен оригинал завещания и доказательства, что дядя все эти годы незаконно управлял активами. А он... он этого так просто не отдаст. И пока я не получу своё наследство обратно, я не могу чувствовать себя в безопасности. И Маша — тоже.

Я смотрела на него, видя, как в его голове шестерёнки приходят в движение, перемалывая новую информацию, строя новые планы. Старый Максим, холодный и расчётливый стратег, снова просыпался.

— Где завещание? — спросил он уже деловым тоном.

— Оригинал — у нотариуса, которого контролирует дядя. Копию мне должна передать тётя Ира. Она... сотрудничает. Но ей нужна защита. И гарантии.

— Какие доказательства управления у тебя есть?

— Пока никаких. Она только начала искать. Фотографии документов, переводы. Всё, что может подтвердить его фактический контроль над предприятием моего отца все эти годы.

Он кивнул, его взгляд стал сосредоточенным.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Значит, план меняется. Сначала мы обеспечиваем тебе полный контроль над наследством. Обезвреживаем его окончательно. Лишаем его последнего козыря. А потом... — он посмотрел на меня, —...потом мы вернёмся к разговору о Маше.

В его словах «мы» прозвучало так естественно, будто мы и правда были союзниками. А не врагами, которые несколько минут назад готовы были перерезать друг другу глотки.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Теперь наши пути были переплетены. Ради Маши. Ради её безопасности.

— Имей в виду, Одинцов, я не прощу тебя, — снова повторила я, чтобы не забыть самой. — Это не союз. Это временное перемирие. На фоне общего врага.

Уголки его губ дрогнули изогнулись в усталой, безрадостной улыбке.

— Как скажешь, Виктория. А сейчас позволь мне увидеть дочь. Я безумно скучаю без неё.

Глава 23

Я застыла, чувствуя, как всё внутри сжимается, будто кто-то взял и схватил все внутренности ледяной хваткой.

Увидеть дочь. Его просьба была не выполнимая. Я просто физически не могла отвести его в комнату к Маше.

Инстинкт кричал: «Нет! Ни за что!».

Образ его, вырывающего орущую Машу из кроватки, всё стоял перед глазами и снился ночью. Я просыпалась в холодном поту.

— Я...я не могу, — пробормотала онемевшими губами.

Максим прошил меня возмущённым взглядом.

— Я же сказал, что больше не заберу её.

— Ты думаешь после всего, что ты сделал, так легко поверить тебе?

— Знаю, что нелегко, но поверь я не враг тебе. Больше не враг.

Я медленно выдохнула, разжимая сведённые судорогой пальцы. — Она спит. Не думаю, что сейчас подходящее время... — я всё ещё пыталась сопротивляться.

— Я не буду её будить. Только посмотрю.

— Хорошо, — я кивнула и направилась к спальне на деревянных ногах. Его взгляд жёг мне спину, а шаги казались безумно тяжёлыми.

Дверь открылась беззвучно. Маша лежала в своей переноске, я не успела раздеть её. Тёмные ресницы лежали на щеках, губы были поджаты в обиженную губку даже во сне.

Я подошла к ней, раскрыла переноску, расстегнула комбинезон, освободила ножки и ручки и осторожно взяла её на руки. Максим сначала замер на пороге, словно боялся переступить невидимую черту. А потом очень бесшумно, очень осторожно подошёл ко мне. Его могучая, всегда такая уверенная в себе фигура, вдруг показалась ссутулившейся. Он смотрел на неё, и на его лице было какое-то новое, незнакомое мне выражение — смесь изумления, боли и такой нежности, что мне стало физически не по себе.

Он не сделал ни шага вперёд. Не протянул руку. Он просто стоял и смотрел. Минуту. Две. Тишину нарушало лишь его тяжёлое, ровное дыхание и тихий сонный вздох Маши.

— Она красивая, — его голос прозвучал глухо, почти шёпотом.

— Все дети красивые, — сухо парировала я, всё ещё стоя настороже, готовая в любой момент закрыть её собой.

Он кивнул, не отрывая от неё взгляда. — Но она красивее остальных. И она... вся в тебя.

У меня заныло в груди. Сколько обвинений просились на язык.

"Ты во всём виноват, Одинцов! Ты виноват в том, что мы оказались по разные стороны. Виноват, потому что не любил меня, потому, что был жестоким и упрямым," — хотелось высказать ему всё. Только это было бессмысленно. Мои слова ничего не изменят и прошлого не вернут.

Вдруг Маша во сне всхлипнула. Её маленькая ручка резко дёрнулась вверх и беспомощно повисла в воздухе.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я прижала её к себе, начала покачивать её.

Максим же с осторожностью, с какой сапёр обезвреживает мину, протянул руку и очень нежно, коснулся её крошечной ладошки.

Маша во сне сжала его палец.

Он замер, словно его ударило током. Его плечи дёрнулись, и он резко выдохнул.

Поправил её ручку и отвернулся. В тусклом свете, падающем из гостиной, я увидела, как он с силой проводит рукой по лицу.

Сердце у меня упало куда-то в пятки. Эта мгновенная, неподдельная реакция... она была настоящей. Слишком настоящей, чтобы быть игрой.

Он вышел из комнаты, не оглядываясь, и я уложила Машу в кроватку и молча закрыла за собой дверь, чувствуя, как трясутся колени от напряжения.

Враги — это просто. Ненавидеть — понятно.

А что делать с этим? С его неожиданной любовью к дочери?

Я ведь думала, что он просто забрал Машу, чтобы отомстить мне.

Когда я вернулась в кухню, он стоял у окна, глядя в тёмное стекло, в своё собственное отражение.

— Хорошо, — сказал он не поворачиваясь. Его голос снова приобрёл деловые, отстранённые нотки. — Первым делом — нотариус. Утром я