В Поисках Персефоны - Сара М. Иден

Персефона внимательно посмотрела на джентльмена, стоявшего у камина и гревшего протянутые ладони.

— Как вышло, что вы стали такими близкими друзьями?

В иное время Персефона испугалась бы собственной дерзости, но она была слишком озадачена человеком, за которого вышла замуж, чтобы сдержать вопрос.

— Тебе трудно в это поверить, потому что мы такие разные?

— И он столь враждебен к тебе.

Персефона села на софу напротив огня, чувствуя, как брови её хмурятся от замешательства.

— Адам враждебен ко всем, — Гарри пожал плечами. — Таков уж его нрав.

— Неужели он никогда не проявляет нежных чувств? — Персефона чувствовала, как сердце её падает всё ниже с каждым словом. Она лелеяла надежду, что Адам станет мягче при более близком знакомстве — что, возможно, он просто остерегается незнакомцев. Странная черта характера, признавала она, для того, кто выбрал в невесты незнакомку.

— Нежные чувства? — Гарри носком сапога подтолкнул полено глубже в огонь. — Я бы сказал, последние лет двадцать — ни разу.

— А до того? До этих двадцати лет?

— Я встретил Адама в Харроу двадцать лет назад. Понятия не имею, каким он был прежде.

— И всё же ты завязал дружбу с кем-то, кто был... был... — Как облечь это в слова? Наконец она решилась: — Враждебен?

Гарри улыбнулся. Но то была иная улыбка, не из тех, что он обычно расточал. Она была сентиментальной, нежной, в ней не было ни смеха, ни шутки.

— Адам спас мою шкуру, — произнес Гарри. — В первый год в Харроу. Я был тем еще недомерком, и другие мальчишки решили, что это веский повод для издевательств. Адам быстро их образумил.

— К Адаму они не были жестоки? — Персефона знала, какими порой бывают дети.

— Они его боялись, — ответил Гарри. — Даже тогда. И боятся до сих пор. Все боятся.

— Но ведь ему было всего семь или восемь лет, — Персефона попыталась представить ребенка возраста Артемиды, уже ставшего пугающим и жестким.

— Семь, — подтвердил Гарри. — Он и тогда был силой, с которой приходилось считаться. Единственный «первогодок» за всю историю Харроу, насколько я могу судить, который заправлял всей школой.

— Первогодок?

— Так у нас называли первоклассников, — пояснил Гарри. Он усмехнулся, точно припоминая что-то. — Кое-кто из тех мальчишек, ныне ставших взрослыми джентльменами, до сих пор вздрагивает при виде него.

— Но быть столь пугающим в столь нежном возрасте... — Это не укладывалось в голове. И не было добрым знаком. Возможно, у Адама и вовсе нет мягкой стороны.

— Всё было не совсем так, — Гарри отошел от камина и сел на софу напротив Персефоны. — Он был, и остается поныне, выдающегося ума человеком. Он наделен властностью — из тех людей, чье право распоряжаться мало кто решится оспорить. Даже в семь лет он был таким. И он не ведает страха.

— Не ведает страха? Не могу представить, чтобы кто-то был совершенно лишен страха.

— Я готов поставить на то, что во всём его теле не найдется ни унции страха, — сказал Гарри. — А если он и закрадывается к нему в душу, он подавляет его с пугающей решительностью.

— Неужели нет ничего, что могло бы напугать его? Ничего, что могло бы его смутить?

Гарри поднялся, собираясь уходить.

— Я такого не видел.

Персефона обдумывала услышанное, пока Гарри шел к двери. Человек без страха, контролирующий любую ситуацию, внушающий трепет, очевидно, всю свою жизнь... И она, всегда спокойная и счастливая в родительском доме, мечтавшая о тихой семейной жизни, стала его женой. Что заставило её поверить, будто этот брак может быть хоть отдаленно похож на тот, о котором она всегда грезила?

— Почему он никогда не смотрит на меня? — спросила она в то мгновение, когда вопрос вспыхнул в её сознании. Она тут же пожалела об этом. Персефона почувствовала, как краска заливает её лицо.

— Что ты имеешь в виду? — Гарри замер в шаге от двери.

— Не бери в голову, — прошептала Персефона, чувствуя, что щеки её пылают ярче каминного пламени.

— Нет уж. Здесь не получится «не брать в голову», — Гарри вернулся к ней. — Он никогда на тебя не смотрит?

Персефона покачала головой.

— И он отстраняется, если я сажусь рядом. В то утро за завтраком я подумала, что дело лишь в том, что я села по правую руку от него. Учитывая его... хм... — она окончательно смутилась.

— Лицо, — закончил за неё Гарри. — Мать Адама поднимает слишком много шума из-за его шрамов. Куда больше, чем следует. В Харроу, когда кто-то из мальчишек садился справа от него за обедом и начинал пялиться, Адам не двигался с места. Он заставлял пересесть того, кто на него смотрел. И они всегда подчинялись.

— Значит, дело не в шрамах? — Сердце Персефоны оборвалось. Если причиной были не шрамы, значит, причиной была она.

— Не могу сказать определенно, — Гарри выглядел искренне озадаченным.

— О... — её надежды таяли на глазах.

— Он действительно не смотрит на тебя? — переспросил Гарри.

Персефона покачала головой. Адам ни разу не удостоил