Потерянная пара Дракона - Инна Разина

Пора уходить, но я медлю, жадно разглядывая девушку. В ее глазах тревога. Я обязательно выясню, чего она боится, времени у меня полно. Невыносимо хочется взять Эстер за руку и прикоснуться к теплой коже губами. Грустно вспоминать, но герцогу Амальди женщины позволяли гораздо больше. А сейчас я бы отдал все за один невинный поцелуй. Только мне не светит.

Заставляю себя уйти. На специальной площадке за академией оборачиваюсь и направляюсь в свой столичный особняк. Время от времени я бываю там, встречаюсь с управляющим и проверяю, как идут дела в герцогстве. От моего имени он занимается нашими родовыми землями, сбором налогов и решает спорные вопросы.

Если возникнет что-то непредвиденное, у управляющего есть прямая связь со мной. Но за три года мое вмешательство потребовалось всего несколько раз, с остальным мой доверенный вполне успешно справляется. Наверное отец был бы разочарован мной, но дела герцогства теперь меня мало волнуют. Даже в академии я чувствую себя более нужным.

После гибели моей настоящей истинной я больше не думаю о семье. Любая мысль об этом вызывает острую боль. Я смирился с тем, что не приведу в дом жену, в нем не будут бегать наши дети, мне некому оставить наследство. А раз так, это наследство меня не сильно заботит. Когда-то я был горд и счастлив принадлежать к такому знатному, влиятельному роду. Но теперь ощущаю лишь горечь, ведь именно из-за него лишился самого важного в жизни.

Проинспектировав особняк, общаюсь с управляющим и неожиданно для себя приказываю привести дом и сад в жилой вид. Хотя не планировал сюда возвращаться. Радость в глазах поверенного, когда он понимает, что пока ничего не меняется, немного утихает, но до конца не уходит. Это кстати подтверждает, что я выбрал правильного человека. Если бы он подворовывал, вряд ли был бы рад моему возвращению.

Основная задача, ради которой я сюда прибыл, гораздо более неприятная, но необходимая. И уже спустя час я сижу в приемной Главной настоятельницы Обители Великой Богини.

— Как себя ведет ваша послушница? — уточняю хмуро, не называя имени. Впрочем, настоятельница и так прекрасно понимает, о ком речь.

— Без изменений, — констатирует она. — Никаких признаков раскаяния. Все также же требует встречи с королем, улучшения условий и проклинает всех вокруг. Правда, теперь больше просит об условиях, о короле вспоминает все реже. Но так и не готова поверить, что сюда ее сослали по его приказу.

— Что ж, тогда все остается без изменений. И в части условий, и в части трудотерапии. Пусть отрабатывает свое содержание.

— Должна сказать, с этим проблематично, — вздыхает настоятельница. — Наша особа груба с другими послушницами и портит все, к чему прикасается. А еще постоянно сквернословит.

— Скажите, если не прекратит, условия проживания ухудшат. И применят артефакт потери голоса. Молчание пойдет ей только на пользу.

— Такой артефакт запрещен, вы же знаете, — спокойно пеняет мне собеседница.

— Думаю, достаточно будет припугнуть. Средства, что я перечисляю, доходят до вас в полном объеме? — интересуюсь делами.

— Да, благодарю, Ваша Св…

— Мистер Уокер, — напоминаю ей. — Я здесь инкогнито.

— Прошу прощения, — кивает женщина.

— Отлично, тогда я повидаюсь с… послушницей и покину вас.

Хотя дорогу я прекрасно знаю, одна из помощниц все равно провожает меня в отдаленную часть обители, где содержатся те, кто находится здесь не по собственному желанию. Их всего несколько. Эти кельи запираются, а их обитательницы находятся под неусыпным контролем и не могут свободно передвигаться по территории обители.

Защитный артефакт на двери пропускает и выпускает определенный круг посетителей из тех, кому разрешено навещать эту послушницу. Я вхожу в тесную келью, обставленную самой простой мебелью, и сразу нахожу взглядом сидящую в потертом кресле женщину. В простом, грубом платье, что носят здесь все послушницы, с простоволосой прической она больше не напоминает ту изнеженную и холенную герцогиню, которой была когда-то.

Не здороваюсь, просто рассматриваю ту, к которой пришел. А она, заметив меня, презрительно кривит губы и шипит:

— Явился, выродок! Видеть тебя не желаю. Запер меня тут, как пленницу. Ты еще пожалеешь… Я найду на тебя управу, достучусь до короля или королевы! В свое время я была фрейлиной ее Величества, она мне поможет.

— Странно, что выродком вы называете меня, — усмехаюсь, прохожу дальше и присаживаюсь на край накрытой домотканым покрывалом кровати. Никаких шелков и изысканных тканей здешним обитателям не положено. — Тогда как я законный сын, ваш и герцога Амальди. И единственный наследник рода. Чего не скажешь о моем младшем брате. Его подлинный родитель так и остался неизвестным. Но подозреваю, что он не знатен и не богат. Иначе вы бы быстро бросили мужа.

— Да что ты вообще понимаешь! — с лютой злобой выплевывает Беатрис Амальди. Столько лет я считал эту женщину матерью. И пусть по крови она мне действительно мать, не понимаю, как называть ту, которая решила пожертвовать одним своим сыном ради другого? Не вынужденно, в сложных обстоятельствах или под давлением. А хладнокровно и продуманно. Зная, что обрекает его на мучительную смерть, каждый день смотрела ему в глаза и улыбалась лживой улыбкой.

Три года назад, окровавленный, сжигаемый ненавистью, с пепелищем в сердце и душе, я стоял над телом брата, которого убил в честном поединке, и задал ей, рыдающей над Адрианом, только один вопрос: за что? За что она так любила его: никчемного, алчного, насквозь фальшивого, и так ненавидела меня? Пусть тоже не идеального сына, но всегда относившегося к ней с уважением и снисходительностью. За что так поступила со мной, участвовала в заговоре против меня и добровольно покрывала брата и Алиану?

Ответ был прост и ужасен по своей циничности:

— Я всегда ненавидела твоего отца. Меня заставили выйти за него. Он был грубым солдафоном и не ценил меня. А ты родился его маленькой копией. Меня воротило от тебя с самого первого дня. А когда вырос, стал таким же равнодушным и высокомерным. Отца Адриана я любила. Мы не могли быть вместе, но мой сын стал для меня всем. А ты убил его…

Мне кажется, после смерти брата в голове матери что-то окончательно перемкнуло. Теперь она упорно считает, что у нее был только один сын, Адриан. Я был бы рад, если бы она оказалась мне чужой. Трудно принять тот факт, что родившая тебя женщина, так сильно ненавидит тебя. Но во время дознания