Наши запреты - Лина Мур

— Я не дам тебе спать. Буду хлопать дверью, — угрожаю ему.

— Чего ты от меня хочешь? — спрашивает Доминик, бросая на меня злой взгляд, и сразу же закрывает глаза.

— Диалога. Ты когда-нибудь вёл нормальный диалог с женщинами? — интересуюсь я.

— Нет, мне неинтересен ваш трёп. Мне интересно только трахать вас, вы лишь для этого созданы, — грубо отвечает он.

Обидно. Но его ответ открывает ещё больше вариантов. Кто его так обидел? Доминик не принимает своих детей, не хотел быть отцом, значит, брак по залёту. Он упоминал, что вдовец, хотя это ещё не точно. Но он явно не любит свою жену и презирает её за то, что она заставила его быть с ней, привязав детьми. Это жестоко. Это самое ужасное, что может сделать женщина с мужчиной, который её никогда не полюбит. Отсюда и ответы о том, что он только трахает женщин. Доминик мстит всем: себе, любовницам, своим детям, даже мне. Он просто огромный спящий вулкан боли, который в любое время может извергнуться. Интересно.

— Чего затихла? — спрашивает он, и я ловлю его прищуренный взгляд.

— Думаю о тебе, — честно отвечаю. — Больше мне не о ком здесь думать. Так что теперь ты герой выдуманного мной сериала.

— Ты ёбнутая, — Доминик закатывает глаза и снова смотрит на меня, но уже изучающе. — Дай свой телефон. Мне должны прислать сообщение насчёт моих детей.

Протягиваю ему мобильный, и он просматривает его. Мельком взглянув на сообщение, он сразу же закрывает его, и прячет телефон под подушку.

— Я запрещаю тебе его брать, ясно?

— Нет. Это мой телефон, и мне нужно следить за подписчиками, отвечать на их вопросы и публиковать отложенный контент. Мне нужен мой телефон. Он кормит меня.

— На время, пока мы здесь, он мой, потом верну. С тобой может кто-то связаться, и я должен знать кто. Я не доверяю тебе, Лейк.

— Что мне нужно сделать, чтобы ты доверял мне хотя бы здесь?

— Отсосать, — отвечает он и расплывается в улыбке.

— Это твой стандартный ответ, верно? Ты настолько защищаешь себя и свои раны, что никого к себе близко не подпускаешь. И да, я права. Я знаю многих людей, похожих на тебя. У них свои раны, и они их обожают. Ты это обожаешь. Ты кончаешь, когда думаешь о них. Не думала, что ты такой трус, Доминик. Ведёшь себя, как трус, не желая признавать, что у тебя огромные проблемы с женщинами из-за твоей жены. Сложила два плюс два, и я не дура, просто помни об этом. А теперь ты мне надоел. Я ненавижу трусов, — фыркнув, выхожу из его спальни под его шокированное молчание и хлопаю дверью.

Теперь мне лучше.

Иду в кладовку и выбираю нужные консервы для обеда. Хочу рагу, но лучше бы это был вкусный и сытный сэндвич. Я так скучаю по хлебу. И вот эти мысли возвращают меня в то, что случилось рядом с Домиником. У меня была паническая атака из-за клаустрофобии. Я ненавижу закрытые помещения, поэтому живу в доме, поднимаюсь по лестнице пешком, не использую лифты и всегда езжу в машине с открытыми окнами. У меня давно их не было, и вот здесь случилось опять, а всё из-за этого грёбаного сообщения. Мне нужно позвонить следователю. Я обещала ему, если мне напишут, связаться с ним. Но теперь не могу этого сделать, да и Доминик решит, что я его сдам. Последнее мне невыгодно, у меня есть все шансы остаться живой, потому что я не верю, что Доминик меня убьёт. Я не верю. Хотя надо бы поверить, но я не могу. Доминик не такой, каким хочет казаться. Он слишком сломлен, слишком разорван внутри, слишком груб и слишком обижен и зол. У него всё слишком, и уж точно увлекаться таким мужчиной не стоит. Мне хватает своих проблем. Я закончила с подобным типом мужчин. Закончила.

— Лейк, — зовёт меня Доминик, пока я помешиваю в своей любимой сковородке что-то вроде рагу из макарон, овощей, томатной пасты и кусков консервированной говядины. Здесь даже специй нет, а я люблю поострее.

— Иду! — отвечаю ему.

Выключаю рагу и накрываю его крышкой от кастрюли, которую использую, как тазик. Вхожу в спальню и вопросительно выгибаю бровь, ожидая, чего хочет от меня Доминик.

— Мне нужно помыться.

— Тебе нельзя. Мочить швы нельзя. Я же протёрла тебя. Ты в порядке, — хмурясь, подхожу к нему.

— От меня воняет, и меня тошнит от этого. Я хочу помыться.

— Хм, встать сам сможешь? — спрашивая, складываю руки на груди, а Доминик поджимает губы, злобно глядя на меня.

— А на кой хрен ты мне здесь?

— Вообще-то, я твоя заложница, и по логике, трепещу от страха, — хмыкаю я.

— А ты трепещешь? Что-то не похоже, — он скептически выгибает бровь. — Ты, вообще, самая странная заложница на моей памяти.

— Я такая, — улыбаюсь ему. — Но в душ не пойдёшь.

— Я не буду их мочить. Я хотя бы голову помою, и мне нужно отлить, блять.

— Можешь воспользоваться кастрюлей, я потом всё уберу. Не беспокойся, я ухаживала за бабушкой после инсульта. Она была лежачей несколько месяцев. Так что я не испытываю никакого омерзения к этому.

— Ты рехнулась? Я не буду ссать в грёбаную кастрюлю. Мне нужно встать. Я должен встать. Поможешь ты мне или нет, это не важно, но я встану, — Доминик упрямо и медленно двигается к краю кровати. Его лицо бледнеет от потуг и боли, а ещё слабости, головокружения и других побочных эффектов после большой потери крови.

Мне ничего другого не остаётся, как подойти к нему, откинуть одеяло, грубо толкнуть его на здоровый бок и положить правильно руку.

— Перенеси весь вес на плечо, не напрягай пресс, вставай исключительно через плечо, предварительно свесив ноги, — инструктирую я.

Он делает всё, как я говорю. Его мышцы напрягаются при каждом движении, и это так красиво. Загорелая кожа Доминика блестит от пота, а я облизываю губы от желания укусить его.

Доминик садится, и я понимаю, как ему плохо. Хотя он очень упрям и глуп, наверное, раз терпит такую боль и ужасную слабость, от которой его кожа приобретает серый цвет. Но он сидит. Его веки трепещут, а по виску скатывается капелька пота. Хочется ударить его из-за того, как он жесток с собой, словно ему нравится физическая боль, и он тащится от неё. Может быть, так оно и есть. Может быть, именно так он справляется с душевной болью, заглушает её и легко игнорирует. Может быть…

Доминик протягивает мне руку, и я подхватываю её. Помогаю ему встать. Он опирается на меня и подаётся вперёд. Мне приходится обхватить его сильнее чуть выше раны и сделать пару шагов назад, чтобы самой не упасть. Доминик весь дрожит, шумно дышит мне в волосы, а я утыкаюсь носом в его плечо, позволяя ему прийти в себя. Я молчу, осознавая, что любое сказанное мной слово сейчас он воспримет очень плохо, оно ещё сильнее начнёт раздражать его и злить. Вряд ли он привык быть слабым, особенно перед женщинами, которых искренне презирает и не уважает.

— Готов идти? — спрашиваю его, вскинув голову.

— Да, — его голос хрипит, но он сразу же прочищает горло и говорит более чётко и резко, — да. Пошли. Всё в порядке. Это было не так уж и страшно.

Подавляю улыбку, и мы медленно идём. Шаг за шагом. Я придерживаю его одной рукой за спину, другой рукой, лежащей на груди, не позволяю ему упасть вперёд. Если даже такое случится, я его перехвачу, и он не навредит себе. Мы выходим в коридор, и здесь Доминик путается в ногах. Он поворачивается, и я вместе с ним. Толкаю его в грудь, чтобы не дать ему упасть, но он всё же падает