Влюбить босса. Новогодний спор - Ника Лето

— Чёрт. Жукова. Ты режешь меня по живому. Ты издеваешься.

— Нет, — качаю головой я. — Я просто пытаюсь спасти нас обоих от ошибки, после которой мы не сможем смотреть друг другу в глаза на работе. Или вообще.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд, а потом опускается рядом, на диван, проводя рукой по лицу. И я всем своим существом чувствую один в один то же самое. Дикое, ужасное желание и разочарование, что сейчас этого не случится.

Но то, что он готов подождать — для меня очень многое значит. Это шаг мне навстречу. Это доказательство, что я не одна из многих, что я стала для него кем-то особенным. И если он не сдастся, дойдёт до конца, тогда не останется никаких преград.

— Хорошо, — произносит Кирилл сдавленно. — Хорошо, чёрт возьми. До конца месяца я тебя не трону. Но… — он поворачивается ко мне, и в его взгляде снова появляется хищный, голодный блеск. — Ну хоть какую-то малость мне оставь. Разреши хоть целовать тебя. А то я, кажется, просто сойду с ума.

Я смотрю на него — на его растрёпанные волосы, на губы, опухшие от наших поцелуев, на глаза, полные такого искреннего, почти мальчишеского отчаяния. И сердце тает. Я, блин, тоже схожу с ума. Или уже сошла…

— Ладно, — соглашаюсь я. — Целоваться… можно.

Он словно ждал только этого, мгновенно притягивает меня к себе. Его поцелуй теперь сладкий, медленный. Это бесконечно нежная пытка, которая разжигает огонь ещё сильнее. Чёрт возьми, самой бы не сорваться…

Глава 21

Пылающие границы

Понедельник в офисе — это изысканный вид пытки. Ад, где аромат свежемолотого зерна и запах дорогой бумаги смешиваются с моим собственным, не утихающим ни на секунду желанием. Воздух в приемной кажется слишком плотным, почти осязаемым, пропитанным предвкушением.

Ночь после того ужина в ресторане я провела в полубреду. Тело до сих пор хранит фантомную память о каждом его взгляде, о шершавой коже его пальцев, бесцеремонно скользивших под шелком моего платья. Я всё еще слышу его дыхание — рваное, прерванное на самой границе дозволенного.

Мы договорились. Довести это проклятый спор до конца. Выдержать ещё две недели. Но мои нервы, кажется, этого не понимают. Они натянуты до предела, как струны, и вибрируют от одного его имени.

Выходные в разлуке превратились в затяжной сеанс сетевого флирта. Кто бы знал, что я, серьезная и рассудительная, буду краснеть перед экраном телефона, как школьница? Этот Новый год перевернул всё с ног на голову. В мессенджере мы обсудили, кажется, целую вечность: от вкуса любимых вин до детских шрамов на коленях и тех самых тёмных фантазий, которые прячут в самом дальнем углу сознания.

Оказалось, за безупречными костюмами-тройками и ледяным тоном на совещаниях скрывается человек, умеющий доводить до дрожи всего тремя словами. Нет, не «я тебя люблю». Кирилл транслировал нечто куда более честное и опасное: «Я тебя хочу».

Мы обсуждали книги, заставляющие думать, и места на карте, где можно спрятаться от всех. Переписка стала нашей тайной территорией, свободной от должностных инструкций и графиков. Только он, я и его провокационные вопросы, на которые я с каждым разом отвечала всё смелее.

И вот теперь я стою у кофемашины, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Юбка-карандаш кажется слишком тесной, а дыхание — слишком коротким. Через пять минут я должна войти к нему.

Я иду по коридору, стараясь сохранять идеально прямую спину, пока каблуки выстукивают по паркету ритм моего внутреннего панического танца. На лице — маска бесстрастия, в руках — чашка.

Ставлю кофе на край стола. Фарфор едва слышно звякает о дерево.

— Ваш кофе, Кирилл Захарович.

На Шереметьеве та самая тёмно-синяя рубашка. Та, из нашего субботнего спора. Я тогда написала, что этот цвет делает его взгляд невыносимым, а он пообещал доказать это при встрече.

И он доказывает.

Кирилл поднимает голову, и я буквально кожей чувствую, как его тяжёлый, обжигающий взгляд медленно проходится от моих пальцев до губ. И обратно. Это длится секунду, но для меня время растягивается в вечность.

— Спасибо, Жукова, — произносит он своим обычным, «рабочим» голосом, но я-то слышу в нем ту самую низкую вибрацию из нашей переписки.

Сердце трепыхается в груди, как безумное. Я коротко киваю и разворачиваюсь, мечтая только о том, чтобы поскорее оказаться за дверью и просто вдохнуть. Спасительный выход уже близко, но…

— Женя.

Я замираю на полушаге. Не оборачиваюсь, потому что знаю: если увижу его сейчас, то просто расплавлюсь.

— Закрой дверь.

Внутри всё сжимается в тугой узел предвкушения. Я повинуюсь. Сухой, отчетливый щелчок замка звучит в тишине кабинета как выстрел. Замок новый — старый не выдержал того безумия, что случилось здесь после новогоднего корпоратива. И вот я снова в этой ловушке. Абсолютно добровольно.

Я не успеваю даже обернуться. Просто чувствую, как пространство за спиной мгновенно заполняется его жаром. Поворачиваюсь медленно, почти обреченно. Его руки упираются в стену по обе стороны от моей головы, замыкая меня в безупречную клетку из литых мышц, дорогой ткани и его парфюма — терпкого, с нотами сандала и опасности.

— Кирилл… — выдыхаю я.

— Всю ночь, — шепчет он, склоняясь так низко, что его губы едва касаются моего виска. От этого невесомого прикосновения по позвоночнику прошибает электрический ток. — Всю ночь я не мог выкинуть тебя из головы. Думал о том, как ты пахнешь. Как дрожишь, стоит мне коснуться тебя здесь…

Его палец медленно, дразняще ведет по чувствительной коже за ухом. По телу разбегается волна мурашек. Весь мой контроль мгновенно испарятся.

— И здесь…

Кончик его носа скользит по щеке к самому уголку губ, заставляя меня забыть, как дышать.

Я закрываю глаза, не в силах сопротивляться. Всё тело вспыхивает одним сплошным пламенем. Внутри всё натянуто так туго, что в уголках глаз закипают горькие слезы отчаяния. Это немыслимо. Что происходит, а?

— Мы сами себя мучаем, — выдыхаю я, случайно озвучивая вслух свои страдания.

— Знаю, — он прижимается своим лбом к моему. Мы стоим в этой звенящей тишине, дыша в унисон, два безумца, добровольно запершие себя в камере пыток. — Я отмечаю дни в календаре, Женя. Когда смогу наконец прикоснуться к тебе. Не так, а по-настоящему. Каждый отмеченный день — как маленькая победа. И как пытка.

Его слова впиваются в меня раскаленными иглами. Он считает дни. Он страдает так же, как и я. Эта мысль обжигает —