Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

— Ты сказал, это чешуя Далгира, — произнесла я.

Имя его брата вышло сухо. В Черном Кряже его редко называли вслух. О нем говорили “младший господин”, “погибший у Разлома”, “тот несчастный случай”. Мертвые в сильных родах быстро превращались в удобные формулировки.

— Да, — ответил Эррен.

— Ты уверен?

Он поднял на меня глаза.

— Я знал его огонь с детства.

Тивен на столе шевельнулся. Чешуя была зажата у него под подбородком, рядом с грязной повязкой на ладони. Его взгляд метался между нами. Слишком много взрослых слов. Слишком много имен, от которых взрослые бледнели.

Я накрыла мальчика одеялом выше.

— Сейчас это не главное.

Эррен коротко, почти зло усмехнулся.

— Мертвый брат, чья чешуя оказалась у моего сына после пяти лет плена, — не главное?

— Не в эту минуту. В эту минуту главное — чтобы твой сын не умер у меня на столе, пока мы выясняем, сколько мертвых в твоем роду живы.

Он замолчал.

Жестко сказано.

Но Тивен дрожал, и на его шее под мазью снова проступал темный влажный край. Огонь в метке вел себя хуже после появления Эррена. Не потому что мальчик хотел к отцу или боялся его сильнее всего на свете. Кровь отвечала на кровь, родовой жар тянулся к родовому жару, а поврежденное место не понимало, где помощь, где угроза.

Я положила ладонь рядом с грудью Тивена, не касаясь кожи.

— Дыши за мной.

Он смотрел на меня, но дышать не мог. Грудь поднималась коротко, рвано. Янтарная точка в метке мигала под тонкой кожей, будто огонек в лампе, где не хватает масла.

— Тивен, — сказала я тише. — Смотри на мои пальцы.

Я подняла руку и медленно согнула один палец.

— Вдох.

Еще один.

— Выдох.

Он попытался повторить. Сначала плохо. Воздух застревал в горле, цеплялся за страх, возвращался назад. Я не торопила. Только снова и снова показывала пальцами: вдох, выдох, пауза.

Рута стояла у печи, прижав губы. Остан у задней двери следил не за нами, а за улицей. Эррен не двигался.

И за это я была ему благодарна.

Не вслух.

Не сейчас.

Тивен наконец поймал ритм. Жар в метке перестал дергаться, но разрыв у нижнего луча стал темнее. Плохо. Ошейник работал не только на шее. Его действие ушло глубже, к самой родовой линии.

— Мне нужно снять остаток металла, — сказала я.

Тивен сразу вцепился в одеяло.

— Нет.

— Не весь ошейник. Его почти нет. Но часть осталась у тебя под волосами, сзади. Она жжет кожу и мешает огню успокоиться.

— Нет.

Одно слово, тверже камня.

Я не стала спорить. Спор с испуганным ребенком обычно заканчивается тем, что взрослый побеждает, а ребенок учится бояться еще одного голоса.

Я взяла маленькое зеркало в медной оправе и поставила так, чтобы Тивен мог увидеть свою шею. Потом отодвинула волосы у затылка — не касаясь кожи, только кончиком деревянной палочки.

Там, под прилипшими темными прядями, действительно сидел обломок.

Не целый ошейник. Узкая внутренняя дуга, почти вросшая в воспаленную кожу. Наружную часть кто-то сорвал или сломал. Замок был поврежден, один край отогнут наружу, другой ушел под старую рану. Если оставить так, металл продолжит отравлять жар.

Тивен увидел его в зеркале.

Лицо у него стало пустым.

— Они снимали, — прошептал он.

Я застыла.

— Кто?

Он смотрел не на меня. В зеркало. На темную дугу у своей шеи.

— Когда надо было... чтобы горело.

Эррен резко поднялся.

Табурет ударил ножкой по полу.

Тивен дернулся так, будто этот звук был плетью.

— Сядь! — сказала я.

Эррен замер.

В его глазах стояло такое пламя, что жаровня рядом будто стала тусклее.

— Они снимали ошейник, чтобы вытягивать из него огонь?

— Сядь, Эррен.

— Найра...

— Если ты сейчас сделаешь еще один резкий шаг, он больше не даст мне подойти к шее. Сядь.

Он стоял еще миг.

Потом сел.

С трудом. С таким видом, будто каждая мышца требовала другого решения. Но сел.

Тивен продолжал смотреть в зеркало.

— Потом снова надевали, — сказал он. — Чтобы тихо.

Рута отвернулась к стене.

Остан медленно выдохнул через нос.

Я была целительницей. Мои руки привыкли к крови, гною, ожогам, костям, которые торчали не туда. Но есть вещи, от которых даже ремесло не спасает. Не потому что их невозможно видеть. А потому что слишком ясно понимаешь, сколько раз это повторялось.

Сняли, чтобы больнее горело.

Надели, чтобы был тихим.

Я положила зеркало рядом.

— Сейчас мы сделаем иначе. Я не буду держать тебя силой. Рута будет рядом с водой. Остан останется у двери. Эррен сидит там, где сидит. Если ты скажешь “стоп”, я остановлюсь.

Тивен смотрел на меня.

— Они тоже говорили.

— Тогда проверим до начала.

Я взяла деревянную палочку и коснулась края одеяла.

— Стоп, — сказал он сразу.

Я убрала руку.

— Видишь?

Он молчал.

— Еще раз.

Я снова подвинула палочку. Не к нему, к столу рядом.

— Стоп.

Я убрала.

Тивен моргнул. В его взгляде впервые появилось не доверие, нет. Но маленькая трещина в ожидании худшего.

— Ты можешь остановить меня, — сказала я. — Но металл надо снять. Иначе жар снова поднимется.

Он повернул голову к Эррену.

Тот сидел у двери, руки раскрыты на коленях, лицо жесткое до камня. Но он не смотрел на меня. Только на сына.

— Я буду здесь, — сказал он низко. — Не подойду.

Тивен долго изучал его.

Потом повернулся ко мне.

— Если он встанет, ты остановишь?

— Да.

— А если не сможешь?

Эррен закрыл глаза.

Такой вопрос ребенок не задает просто так. Он задает его, когда уже видел, как сильный взрослый становится сильнее всех обещаний в комнате.

Я ответила честно:

— Если не смогу я, Рута ударит его сковородой.

— Обязательно, — сказала Рута.

Остан добавил:

— А я помогу упасть красиво.

На лице Тивена не появилось улыбки. Но в глазах на миг стало меньше тьмы.

— Хорошо, — сказал он.

Я приготовила все на виду.

Это было важно. Не доставать инструменты за спиной, не прятать иглы, не шептаться с Рутой. Тивен видел чистую ткань, теплую воду, щипцы, тонкий медный крючок, банку с мазью от металла, маленькую пилку для замка и