Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

— Будет больно, — сказала я.

Он кивнул.

— Сильно.

Еще один кивок.

— Но недолго.

Он сжал чешую в левой руке. Правой взял кожаную полоску.

Я подошла к его затылку.

Первое касание он выдержал. Второе тоже. На третьем, когда я смочила край раны теплой водой, его дыхание сорвалось. Я остановилась.

— Дальше?

Он не сразу, но кивнул.

Работа шла медленно.

Сначала размочить кровь и грязь. Потом снять верхний слой засохшей мази и пыли. Потом найти край металла, не задев живую кожу. Серое железо не блестело. Оно было тусклым, будто само глотало свет. От него тянуло холодом, хотя в комнате было жарко. Мои пальцы, даже через ткань, начали неметь.

— Щипцы, — сказала я.

Рута подала.

Эррен не двигался, но я чувствовала его взгляд спиной. Иногда сильные люди думают, что неподвижность ничего не требует. Неправда. В эту минуту Эррен сдерживал в себе дракона так же тяжело, как я удерживала щипцы, чтобы не сорвать рану.

Я подцепила край дуги.

Тивен дернулся.

— Стоп, — выдохнул он.

Я убрала руку.

Ребенок зажмурился. Из уголка глаза скатилась слеза, но он не издал ни звука. Это было хуже крика.

— Сколько осталось? — спросил он.

— Немного. Металл уже шевелится.

— Врешь?

— Нет. Если бы врала, сказала бы “почти все”.

Он открыл один глаз.

— Ты злая.

— Временами.

— Хорошо.

Я не сразу поняла, что он имел в виду. Потом поняла: злым взрослым проще верить, если они злятся не на тебя.

На второй попытке дуга вышла на толщину ногтя. Под ней открылась сырая, темная полоса кожи. Тивен прикусил кожаную полоску так сильно, что на ней остался след зубов. Метка на груди вспыхнула. Эррен подался вперед.

Я даже не посмотрела на него.

— Сиди.

Он сел обратно.

Третий рывок был самым тяжелым. Один край металла застрял в старом рубце. Пришлось взять медный крючок, отвести кожу, перехватить щипцами. Тивен задохнулся, тело выгнулось дугой.

— Стоп! — крикнул он.

Я остановилась.

Но металл уже почти вышел. Если отпустить, он снова уйдет в рану и разорвет больше.

— Тивен, — сказала я быстро. — Я остановилась. Но металл на краю. Если я сейчас отпущу, будет хуже. Дай мне один счет. Один. Потом все.

Он плакал без звука.

— Один, — повторила я. — Ты считаешь.

Он глотнул воздух.

— Раз.

Я вытянула дугу.

Серое железо вышло с мокрым, тихим звуком.

Тивен закричал.

Не долго. Один сорванный крик, который, кажется, стоял в нем годами. Потом он уткнулся лицом в одеяло, а я прижала к ране чистую ткань с мазью и держала, пока кровь не перестала идти толчками.

Эррен стоял.

Я не видела, когда он поднялся.

Но теперь он стоял у двери, бледный, с руками, сжатыми в кулаки.

Тивен заметил его и замер.

Не закричал. Просто весь ушел внутрь себя, как пламя под крышкой.

— Назад, — сказала я.

Эррен словно не услышал.

— Эррен.

Он смотрел на сына, на кровь на ткани, на серую дугу в моих щипцах.

— Они сделали это с ним.

— Да.

— Ребенку.

— Да.

— Моему...

Я резко обернулась.

— Не сейчас.

Слово застряло у него в горле.

Тивен не дышал.

Эррен увидел.

И отступил.

Один шаг назад. Потом второй. Снова сел на табурет, хотя теперь сидеть ему явно было больнее, чем стоять.

— Прости, — сказал он.

Не мне.

Тивену.

Мальчик не ответил, но его грудь снова начала двигаться.

Я закрепила повязку на шее. Потом нанесла тонкий слой смеси на метку. Янтарная точка дернулась, вспыхнула и стала ровнее. Не хорошо. Но лучше, чем было.

— Рута, воды с медом.

— Уже.

Она подала кружку. Я помогла Тивену выпить. Руки у него дрожали так сильно, что вода текла по подбородку. Он не извинился за это. Хорошо. Иногда выздоровление начинается с того, что ребенок перестает просить прощения за мокрую рубаху.

— Спать, — сказала я.

— Нет.

— Не на столе. Под прилавком, если хочешь. Но лежать.

— С чешуей.

— С чешуей.

— И хлеб.

Рута сразу принесла ломоть.

— И хлеб.

Тивен сполз со стола сам, но на пол почти упал. Я подхватила его за локоть, он не отдернул руку. Только посмотрел быстро, проверяя, не стала ли моя помощь удержанием.

Я отпустила, как только он встал.

Он вернулся под прилавок. Одеяло, хлеб, чешуя — все при нем.

Только тогда я позволила себе посмотреть на металл.

Ошейник лежал в глиняной миске. Узкая дуга длиной с мою ладонь, серо-матовая, с черными пятнами на внутренней стороне. Один край был сломан, второй обрезан грубо, будто кто-то спешил. Внутри, где металл касался кожи, виднелись тонкие насечки.

Не просто ошейник.

Инструмент.

— Не трогай руками, — сказала я Эррену, потому что увидела, как он поднимается.

Он остановился.

— Мне надо увидеть.

— Увидишь. Не руками.

Я взяла щипцами дугу, промыла ее в соленой воде. Вода сразу потемнела. Рута поморщилась.

— Оно будто гнилое.

— Серое железо не гниет. Оно впитывает то, чем его кормили.

— И чем его кормили?

Я посмотрела на воду.

— Детским огнем.

Рута побледнела от злости.

Эррен медленно подошел ближе. Не к прилавку. К столу. Двигался так, чтобы Тивен видел его из своего укрытия, и остановился на расстоянии.

Учился.

Поздно, но учился.

— Серое железо не должно было попасть в мои земли, — сказал он.

Я развернула дугу наружной стороной к лампе.

— Запрет сам по себе ничего не держит. Его держат люди.

— За ввоз такого металла казнят.

— Значит, его ввозил тот, кто не боялся казни.

Он промолчал.

На внешней стороне металла почти ничего не было. Царапины, следы грязи, засохшая темная смола. А вот внутри, ближе к сломанному замку, под слоем окиси, я заметила маленький неровный бугорок.

Не ржавчину.

Клеймо.

Я взяла тонкий нож и осторожно счистила грязь.

— Лампу ближе, — сказала я.

Рута подвинула.

Огонь лег на металл. Клеймо проявилось не сразу. Сначала черта. Потом маленькая дуга. Потом крыло.

Черное крыло в квадрате.

Под ним — три короткие зарубки и знак приемки.

Я смотрела на него, не моргая.

Сердце почему-то билось спокойно. Иногда, когда правда наконец перестает прятаться, в груди уже нет места для удивления.

Эррен