Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

— Тивен, — сказал он очень тихо. — Она не войдет.

Вирна замерла.

— Эррен...

— Не войдет, — повторил он.

И вот тогда Тивен издал звук.

Не слово. Маленький сорванный вдох, похожий на попытку спрятать крик обратно в грудь.

Вирна услышала и сделала лицо еще мягче.

— Бедный мальчик, — сказала она. — Он, должно быть, совсем не понимает, где находится. После таких переживаний дети часто путают страх и заботу.

Я повернулась к ней медленно.

— Вы много знаете о детях после таких переживаний?

— Я занималась благотворительными домами при северных заставах.

— Закрытыми?

— Разными.

Она снова ответила слишком ровно.

У меня в памяти всплыл приют из слов Тивена, которых он еще не мог сложить в рассказ: серые, белый камень, холод. И перчатки. Чистые перчатки.

— Снимите их, — сказала я.

Вирна моргнула.

— Что?

Я кивнула на ее руки.

— Перчатки.

Эррен резко посмотрел на меня, но не вмешался.

— Зачем? — спросила Вирна.

— Ребенок боится чистых перчаток.

Она чуть улыбнулась.

— Какая странная причина раздеваться на пороге чужой лавки.

— Не раздеваться. Снять перчатки.

— Вы обвиняете меня?

— Я прошу снять перчатки.

— Вы не просите, госпожа Тарн. Вы устраиваете сцену.

Она сказала это тише, но улица все равно услышала достаточно. Сцена. Конечно. Изгнанная целительница устраивает сцену перед будущей невестой дракона. Удобный образ. На нем можно повесить любую правду и объявить ее истерикой.

Эррен повернулся к Вирне.

— Сними.

Одно слово.

И вот это было ошибкой.

Не с моей стороны. С его.

Приказ из его уст снова сделал комнату старой. Вирна услышала в нем власть, улица — власть, его люди — власть. А Тивен под прилавком услышал совсем другое: взрослый мужчина велел, и женщина должна подчиниться.

Он заскулил.

Я резко посмотрела на Эррена.

Он понял поздно, но понял. Сжал челюсть.

— Вирна, — произнес уже иначе. Ниже. — Пожалуйста.

Это “пожалуйста” далось ему сегодня легче, чем первое у моей двери. И почему-то от этого стало еще больнее.

Вирна несколько мгновений смотрела на него.

Потом медленно сняла перчатки.

Пальцы у нее были тонкие, красивые, белые. Ногти коротко подпилены, на безымянном — серебряное кольцо с прозрачным камнем. Никаких шрамов. Никаких следов металла. Ничего, что можно было бы предъявить как доказательство.

Она протянула перчатки вперед.

— Довольно?

Я не взяла.

Смотрела на внутреннюю сторону.

На первый взгляд — чистая кожа. Светлая подкладка, тонкий шов. Но у самого основания большого пальца, там, где перчатка сгибалась при движении, застряла пылинка.

Серая.

Ее могло принести с дороги. Из кареты. С любого камня Медного Брода. Уликой это не было.

Но Тивен под прилавком вдруг прошептал:

— Она.

Все в лавке замерли.

Вирна не дрогнула.

И это было хуже, чем если бы испугалась.

Я медленно опустилась на корточки рядом с прилавком.

— Тивен.

Он смотрел не на меня.

На Вирну.

Лицо у него стало таким, каким было ночью в переулке: грязным, неподвижным, старше своих лет. Только теперь в глазах стоял не общий страх перед взрослыми. Узнавание.

— Что она? — спросила я тихо.

Он сжал чешую.

— Руки.

Вирна мягко вздохнула.

— Бедный ребенок. Он не в себе.

Эррен повернул голову к ней.

Медленно.

Очень медленно.

— Молчи.

На этот раз в слове не было приказа ради власти.

Была угроза.

Вирна закрыла рот.

Тивен начал дрожать сильнее. Я протянула руку, остановилась в воздухе и подождала. Он сам вцепился в мой рукав. Не в ладонь. В ткань. Но сам.

— Какие руки? — спросила я.

Он глотнул воздух.

— Чистые.

— Ты видел ее раньше?

Вирна шагнула назад.

Пороговая печать перестала темнеть, но воздух у двери остался плотным.

— Найра, — сказал Эррен.

Я не повернулась.

— Тивен, ты видел ее раньше?

Мальчик не ответил сразу.

Глаза у него бегали, словно память была комнатой с запертыми дверями, а за каждой дверью стоял кто-то с серым железом.

— Не лицо, — прошептал он.

— Что видел?

— Руки. У белого камня.

Вирна сказала очень тихо:

— Это абсурд.

Эррен не смотрел на нее. Только на сына.

— Тивен...

Мальчик сразу втянул голову, и Эррен замолчал.

Правильно.

Я держала рукав неподвижно, чтобы ребенок мог цепляться, не чувствуя, что его тянут.

— Больше ничего, — сказала я. — Хватит.

— Но он... — начал Эррен.

— Хватит.

В этот раз он послушал сразу.

Вирна на крыльце медленно надела перчатки обратно. Не потому, что ей было холодно. Потому что без них ее руки стали слишком видимыми.

— Я не буду участвовать в этом унижении, — сказала она. Голос остался мягким, но под ним впервые скрипнул металл. — Эррен, когда ты придешь в себя, ты поймешь, как опасно доверять человеку, который пять лет жил ненавистью к твоему дому.

Я поднялась.

— Ненависть к вашему дому не мешает мне лечить ребенка. А вот любовь к роду, как выяснилось, иногда надевает на него ошейник.

Она посмотрела на меня.

В этот раз без улыбки.

Всего на миг.

И этого мига хватило, чтобы я увидела: Вирна Кресс не была мягкой женщиной, которую занесло в чужую беду. Мягкость была платьем. Хорошо сшитым, дорогим, почти безупречным.

Но платье не кожа.

— Вы пожалеете о своих словах, госпожа Тарн, — сказала она.

— Возможно. Я часто жалею, что говорю мало.

Рута за спиной тихо прыснула, но тут же закашлялась.

Эррен вышел на крыльцо. Не дальше порога. Встал между Вирной и лавкой.

— Ты вернешься в Черный Кряж, — сказал он.

— Одна?

— С моими людьми.

— Ты остаешься здесь?

— Да.

Ее лицо снова стало правильным.

— Ради него?

Эррен не ответил сразу.

Мне показалось, что она хотела услышать “ради сына”. Простое, безопасное, понятное. Но он посмотрел на меня, потом на прилавок, потом снова на Вирну.

— Ради правды.

Она склонила голову.

— Правда редко бывает там, где ее ищет вина.

— Значит, мне давно пора начать искать самому.

Вирна побледнела. Совсем немного.

Потом развернулась.

Слуга подал ей руку. Карета на улице тихо скрипнула, когда дверца открылась. Соседи быстро спрятались за ставнями, делая вид, что не слышали ничего, кроме дождя, которого уже не было.

Перед тем как сесть, Вирна обернулась.

Не к Эррену.

К моей лавке.

Ее взгляд нашел прилавок с