Развод с генералом драконов. Ты не достоин быть отцом тройни - Леона Браун

А сейчас я лечу. В руках другого мужчины. И это самое прекрасное, что случалось со мной за последние годы.

От этой мысли становится горько. И стыдно. И радостно одновременно. Такой клубок эмоций, что в глазах щиплет от наворачивающихся слёз.

— Смотри, — голос Эйнара вырывает из размышлений. — Вон там, видишь?

Я поднимаю голову и смотрю, куда он указывает взглядом. Внизу, среди вечерних огней, угадывается знакомый район. Наш район. А вот и наш дом — особняк с тёмной черепичной крышей, утопающий в зелени сада.

— Уже почти прилетели, — говорит Эйнар, и в его голосе слышится сожаление? Или мне кажется?

Он снижается плавно, осторожно, словно боится причинить мне хоть малейший дискомфорт. Крылья работают бесшумно, только воздух свистит, ударяясь о золотые чешуйки, да где-то вдалеке улюлюкает ветер.

Мы приземляемся прямо во дворе, перед крыльцом. Эйнар мягко опускает меня на землю, но руку не отпускает — поддерживает, пока я не убеждаюсь, что твёрдо стою на ногах. Крылья за его спиной исчезают так же быстро, как появились, оставляя после себя лишь лёгкое золотистое сияние.

— Ну вот. Доставил в целости.

— Спасибо, — шепчу я, и это слово кажется таким мелким, таким недостаточным для всего, что он для меня сделал. — Я... я не знаю, как благодарить...

Покачнувшись, я стараюсь удержаться, чтобы не заставлять его волноваться, но кронпринц снова подхватывает меня на руки. Он ворчит, что я слишком самонадеянная, что не должна казаться сильнее чем есть. Я достаю ключи, открываю дверь, и он вносит меня в дом. Место, где ещё пахнет нашей ссорой с мужем, его раскалённой до предела магией. Боги!.. С утра мы с ним предавались нежностями, а сейчас... сейчас я на руках другого. Это немыслимо. Плохо, но...

Внутри расползается обида, что муж выбрал не меня, а работу. В этот момент как-то особенно больно всё скручивается в сердце и в душе одновременно, а потом резко отпускает. Дышать будто легче становится, тело становится расслабленным и вялым, как и голова. Очень сильно хочется лечь и уснуть.

Эйнар кладёт меня на большой диван в гостиной и присаживается рядом.

— Тебе надо восстанавливаться неделю минимум, только потом ты сможешь снова пользоваться своей магией и спасать жизни. Всё будет хорошо.

А я, кивнув, неожиданно для самой себя, неосознанно начинаю устраивать свою голову на коленях принца. Мне оранжево, что он сейчас подумает. Мне сейчас так надо. Всего пару минут вот так полежу, чтобы перезагрузиться после всего случившегося сегодня.

Наверное, мои действия слишком неправильные? Эйнар теряется. Кажется, превращается в невольную статую. Он замирает, но вскоре опускает ладонь мне на голову и гладит с нежностью мои длинные красные, как пламя огня волосы. Боги... Как же хорошо. Несмотря на то, что запретно и неправильно. Об этом я подумаю когда-нибудь потом. Я утыкаюсь лицом в его мантию и закрываю глаза. Впервые за долгое время мне так морально и душевно хорошо. Почти спокойно.

Глава 16

Просыпаюсь от того, что затекло плечо. Неудобно лежала, уткнувшись лицом в подушку. Я не помнила, как вообще заснула. И как оказалась на кровати?

За окном уже глубокая ночь. Тишина.

В комнате темно, только слабый свет уличных фонарей пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я одна. Аэрон ещё не вернулся.

Присаживаюсь, растирая шею, и взгляд падает на прикроватную тумбочку. Там, на полированной деревянной поверхности, белеет сложенный листок бумаги.

Записка.

Разворачиваю дрожащими пальцами — и сердце пропускает удар. Красивый, твёрдый, уверенный почерк. «Поправляйся. И береги себя. Эйнар».

Всего три строчки. Всего несколько слов. А в груди разливается такое тепло, что становится страшно.

Я комкаю записку. Разглаживаю. Снова комкаю. Что с ней делать? Спрятать? Уничтожить? Если Аэрон найдёт... Но что он найдёт? Безобидную записку от своего ученика, от друга, от спасителя? Почему же тогда мне так стыдно?

Потому что я знаю, что это не просто записка. Потому что помню его руки, его крылья, его взгляд. Потому что помню, как моё сердце билось чаще не от страха, а от чего-то другого.

В конце концов, я разрываю листок на мелкие клочки и спускаю в унитаз. Смываю несколько раз, пока не исчезает, не остается ни следа. Предательство? Нет. Просто... просто так спокойнее.

Возвращаюсь в спальню, сажусь на край кровати и смотрю на дверь. Скоро придёт муж. Как смотреть ему в глаза после всего? После утренней ссоры, после его слов о второй жене, после сегодняшнего времени, проведённого с Эйнаром?

Я ведь ничего плохого не сделала. Меня спасали, когда он отказался приехать. Меня лечили, когда он был занят отчётами. Но почему же тогда я чувствую себя... изменщицей? Почему в груди свербит от чувства вины?

Часы тикают неумолимо. Полночь. Час ночи. Полвторого.

Когда ключ наконец поворачивается в замке, я вздрагиваю, хотя ждала этого момента.

По коридору разносятся шаги. Тяжёлые, уставшие. Аэрон заходит в спальню и замирает на пороге, увидев, что я сижу с включённым светом.

— Ты не спишь? — в его голосе звучит удивление. — Должна была отдыхать, Эйнар сказал, тебе плохо было...

Он подходит ближе, и я машинально вдыхаю глубже. И тут же внутренности скручивает тугим узлом. Знакомый запах. Его одеколон, усталость... И поверх всего этого — едва уловимая, но чёткая, как удар хлыста, нотка. Чужой женский аромат. Цветочный, приторно-сладкий. Кажется, я слышала его звучание совсем недавно. Или просто кажется?

Сердце пропускает удар. А потом начинает биться чаще, гулко, больно.

Нет. Не смей. Не думай. Это просто работа, совещание, в кабинете могла быть секретарша, помощница, кто угодно...

— Азалиэль? — он смотрит на меня, и в его тёмных глазах — усталость, сожаление, но... не раскаяние? — Эйнар сказал, еле откачал тебя. Я... прости, что не смог приехать. Правда. Работа завал, ты же знаешь... Хорошо, что он проходил целительскую подготовку. Не понимаю только — куда смотрели твои коллеги? Никто кроме кронпринца помочь не мог?

Муж садится рядом, тянется поцеловать в щёку, но я невольно отстраняюсь. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Но он замечает. В его глазах мелькает тень обиды.

Да только мне очень больно на душе. Я умирала, но ему важнее была его работа, чем я, Аэрона явно не пугало то, что я могла сегодня умереть, а он стать вдовцом.

— Знаю, — отвечаю ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Работа.

Он вздыхает, трёт переносицу — жест, который я выучила за годы брака. Устал, раздражён, хочет в душ